«Мертвые души. Том первый.»

- Здесь Ноздрев и Чичиков поцеловались. - И славно: втроем и покатим!
- Нет, ты уж, пожалуйста, меня-то отпусти, - говорил белокурый, - мне
нужно домой.
- Пустяки, пустяки, брат, не пущу.
- Право, жена будет сердиться; теперь же ты можешь, пересесть вот в
ихнюю бричку.
- Ни, ни, ни! И не думай.
Белокурый был один из тех людей, в характере которых на первый взгляд
есть какое-то упорство. Еще не успеешь открыть рта, как они уже готовы
спорить и, кажется, никогда не согласятся на то, что явно противуположно их
образу мыслей, что никогда не назовут глупого умным и что в особенности не
согласятся плясать по чужой дудке; а кончится всегда тем, что в характере их
окажется мягкость, что они согласятся именно на то, что отвергали, глупое
назовут умным и пойдут потом поплясывать как нельзя лучше под чужую дудку, -
словом, начнут гладью, а кончат гадью.
- Вздор!- сказал Ноздрев в ответ на каков-то ставление белокурого,
надел ему на голову картуз, и - белокурый отправился вслед за ними.
- За водочку, барин, не заплатили... - сказала старуха
- А, хорошо, хорошо, матушка. Послушай, зятек! заплати, пожалуйста. У
меня нет ни копейки в кармане.
- Сколько тебе? - сказал зятек.
- Да что, батюшка, двугривенник всего, - сказала старуха.
- Врешь, врешь. Дай ей полтину, предовольно с нее.
- Маловато, барин, - сказала старуха, однако ж взяла деньги с
благодарностию и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в
убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка.
Приезжие уселись. Бричка Чичикова ехала рядом с бричкой, в которой
сидели Ноздрев и его зять, и потому они все трое могли свободно между собою
разговаривать в продолжение дороги. За ними следовала, беспрестанно
отставая, небольшая колясчонка Ноздрева на тощих обывательских лошадях. В
ней сидел Порфирий с щенком.
Так как разговор, который путешественники вели между собою, был не
очень интересен для читателя, то сделаем лучше, если скажем что-нибудь о
самом Ноздреве, которому, может быть, доведется сыграть не вовсе последнюю
роль в нашей поэме.
Лицо Ноздрева, верно, уже сколько-нибудь знакомо читателю. Таких людей
приходилось всякому встречать немало. Они называются разбитными малыми,
слывут еще в детстве и в школе за хороших товарищей и при всем том бывают
весьма больно поколачиваемы. В их лицах всегда видно что-то открытое,
прямое, удалое. Они скоро знакомятся, и не успеешь оглянуться, как уже
говорят тебе "ты". Дружбу заведут, кажется, навек: но всегда почти так
случается, что подружившийся подерется с ними того же вечера на дружеской
пирушке. Они всегда говоруны, кутилы, лихачи, народ видный. Ноздрев в
тридцать пять лет был таков же совершенно, каким был в осьмнадцать и
двадцать: охотник погулять.