«Мертвые души. Том первый.»

Ноздрев повел своих гостей полем, которое во многих местах состояло из
кочек. Гости должны были пробираться между перелогами и взбороненными
нивами. Чичиков начинал чувствовать усталость. Во многих местах ноги их
выдавливали под собою воду, до такой степени место было низко. Сначала они
было береглись и переступали осторожно, но потом, увидя, что это ни к чему
не служит, брели прямо, не разбирая, где бо'льшая, а где меньшая грязь.
Прошедши порядочное расстояние, увидели, точно, границу, состоявшую из
деревянного столбика и узенького рва.
- Вот граница! - сказал Ноздрев. - Все, что ни видишь по эту сторону,
все это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, которым вон синеет, и все,
что за лесом, все мое.
- Да когда же этот лес сделался твоим? - спросил зять. - Разве ты
недавно купил его? Ведь он не был твой.
- Да, я купил его недавно, - отвечал Ноздрев.
- Когда же ты успел его так скоро купить?
- Как же, я еще третьего дня купил, и дорого, черт возьми, дал.
- Да ведь ты был в то время на ярмарке.
- Эх ты, Софрон! Разве нельзя быть в одно время и на ярмарке и купить
землю? Ну, я был на ярмарке, а приказчик мой тут без меня и купил.
- Да, ну разве приказчик! - сказал зять, но и тут усумнился и покачал
головою.
Гости воротились тою же гадкою дорогою к дому. Ноздрев повел их в свой
кабинет, в котором, впрочем, не было заметно следов того, что бывает в
кабинетах, то есть книг или бумаги; висели только сабли и два ружья - одно в
триста, а другое в восемьсот рублей. Зять, осмотревши, покачал только
головою. Потом были показаны турецкие кинжалы, на одном из которых по ошибке
было вырезано: "Мастер Савелий Сибиряков". Вслед за тем показалась гостям
шарманка. Ноздрев тут же провертел пред ними кое-что. Шарманка играла не без
приятности, но в средине ее, кажется, что-то случилось, ибо мазурка
оканчивалась песнею: "Мальбруг в поход поехал", а "Мальбруг в поход поехал"
неожиданно завершался каким-то давно знакомым вальсом. Уже Ноздрев давно
перестал вертеть, но в шарманке была одна дудка очень бойкая, никак не
хотевшая угомониться, и долго еще потому свистела она одна. Потом показались
трубки - деревянные, глиняные, пенковые, обкуренные и необкуренные,
обтянутые замшею и необтянутые, чубук с янтарным мундштуком, недавно
выигранный, кисет, вышитый какою-то графинею, где-то на почтовой станции
влюбившеюся в него по уши, у которой ручки, по словам его, были самой
субдительной сюперфлю, - слово, вероятно означавшее у него высочайшую точку
совершенства. Закусивши балыком, они сели за стол близ пяти часов. Обед, как
видно, не составлял у Ноздрева главного в жизни; блюда не играли большой
роли: кое-что и пригорело, кое-что и вовсе не сварилось.