«Мертвые души. Том первый.»

Обе
талии ему показались очень похожими на искусственные, и самый крап глядел
весьма подозрительно.
- Отчего ж неизвестности? - сказал Ноздрев. - Никакой неизвестности!
будь только на твоей стороне счастие, ты можешь выиграть чертову пропасть.
Вон она! экое счастье! - говорил он, начиная метать для возбуждения задору.
- Экое счастье! экое счастье! вон: так и колотит! вот та проклятая девятка,
на которой я все просадил! Чувствовал, что продаст, да уже, зажмурив глаза,
думаю себе: "Черт тебя побери, продавай, проклятая!"
Когда Ноздрев это говорил, Порфирий принес бутылку. Но Чичиков
отказался решительно как играть, так и пить.
- Отчего ж ты не хочешь играть? - сказал Ноздрев.
- Ну оттого, что не расположен. Да, признаться сказать, а вовсе не
охотник играть.
- Отчего ж не охотник?
Чичиков пожал плечами и прибавил:
- Потому что не охотник.
- Дрянь же ты!
- Что ж делать? так бог создал.
- Фетюк просто! Я думал было прежде, что ты хоть сколько-нибудь
порядочный человек, а ты никакого не понимаешь обращения. С тобой никак
нельзя говорить, как с человеком близким... никакого прямодушия, ни
искренности! совершенный Собакевич, такой подлец!
- Да за что же ты бранишь меня? Виноват разве я, что не играю? Продай
мне душ одних, если уж ты такой человек, что дрожишь из-за этого вздору.
- Черта лысого получишь! хотел было, даром хотел отдать, но теперь вот
не получишь же! Хоть три царства давай, не отдам. Такой шильник, печник
гадкий! С этих пор с тобой никакого дела не хочу иметь. Порфирий, ступай
скажи конюху, чтобы не давал овса лошадям его, пусть их едят одно сено.
Последнего заключения Чичиков никак не ожидал.
- Лучше б ты мне просто на глаза не показывался! - сказал Ноздрев.
Несмотря, однако ж, на такую размолвку, гость и хозяин поужинали
вместе, хотя на этот раз не стояло на столе никаких вин с затейливыми
именами. Торчала одна только бутылка с какие-то кипрским, которое было то,
что называют кислятина во всех отношениях. После у ужина Ноздрев сказал
Чичикову, отведя его в боковую комнату, где была приготовлена для него
постель:
- Вот тебе постель! Не хочу и доброй ночи желать тебе!
Чичиков остался по уходе Ноздрева в самом неприятном расположении духа.
Он внутренно досадовал на себя, бранил себя за то, что к нему заехал и
потерял даром время Но еще более бранил себя за то, что заговорил с ним о
деле, поступил неосторожно, как ребенок, как дурак: ибо дело совсем не
такого роду, чтобы быть вверену Ноздреву... Ноздрев человек-дрянь, Ноздрев
может наврать, прибавить, распустить черт знает что, выйдут еще какие-нибудь
сплетни - нехорошо, нехорошо. "Просто дурак я". - говорил он сам себе. Ночь
спал он очень дурно.