Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 47

.. Винокур, к числу многих достоинств своих
присоединявший и любопытство, быстро набивши табаком свою
люльку, выбежал на улицу; но шалуны уже разбежались.
"Нет, ты не ускользнешь от меня!" -- кричал голова, таща
за руку человека в вывороченном шерстью вверх овчинном черном
тулупе. Винокур, пользуясь временем, подбежал, чтобы посмотреть
в лицо этому нарушителю спокойствия, но с робостию попятился
назад, увидевши длинную бороду и страшно размалеванную рожу.
"Нет, ты не ускользнешь от меня!" -- кричал голова, продолжая
тащить своего пленника прямо в сени, который, не оказывая
никакого сопротивления, спокойно следовал за ним, как будто в
свою хату.
-- Карпо, отворяй комору! -- сказал голова десятскому. --
Мы его в темную комору! А там разбудим писаря, соберем
десятских, переловим всех этих буянов и сегодня же и резолюцию
всем им учиним.
Десятский забренчал небольшим висячим замком в сенях и
отворил комору. В это самое время пленник, пользуясь темнотою
сеней, вдруг вырвался с необыкновенною силою из рук его.
-- Куда? -- закричал голова, ухватив его еще крепче за
ворот.
-- Пусти, это я! -- слышался тоненький голос.
-- Не поможет! не поможет, брат! Визжи себе хоть чертом,
не только бабою, меня не проведешь! -- и толкнул его в темную
комору так, что бедный пленник застонал, упавши на пол, а сам в
сопровождении десятского отправился в хату писаря, и вслед за
ними, как пароход, задымился винокур.
В размышлении шли они все трое, потупив головы, и вдруг,
на повороте в темный переулок, разом вскрикнули от сильного
удара по лбам, и такой же крик отгрянул в ответ им. Голова,
прищуривши глаз свой, с изумлением увидел писаря с двумя
десятскими.
-- А я к тебе иду, пан писарь.
-- А я к твоей милости, пан голова.
-- Чудеса завелися, пан писарь.
-- Чудные дела, пан голова.
-- А что?
-- Хлопцы бесятся! бесчинствуют целыми кучами по улицам.
Твою милость величают такими словами... словом, сказать стыдно;
пьяный москаль побоится вымолвить их нечестивым своим языком.
(Все это худощавый писарь, в пестрядевых шароварах и жилете
цвету винных дрожжей, сопровождал протягиванием шеи вперед и
приведением ее тот же час в прежнее состояние.) Вздремнул было
немного, подняли с постели проклятые сорванцы своими срамными
песнями и стуком! Хотел было хорошенько приструнить их, да,
покамест надел шаровары и жилет, все разбежались куда ни
попало. Самый главный, однако ж, не увернулся от нас. Распевает
он теперь в той хате, где держат колодников. Душа горела у меня
узнать эту птицу, да рожа замазана сажею, как у черта, что кует
гвозди для грешников.
-- А как он одет, пан писарь?
-- В черном вывороченном тулупе, собачий сын, пан голова.
-- А не лжешь ли ты, пан писарь? Что, если этот сорванец
сидит теперь у меня в комоде?
-- Нет, пан голова.