«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

Но
торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на
стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он
святого Петра в день Страшного суда, с ключами в руках,
изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все
стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде
грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни
попало. В то время, когда живописец трудился над этою картиною
и писал ее на большой деревянной доске, черт всеми силами
старался мешать ему: толкал невидимо под руку, подымал из
горнила в кузнице золу и обсыпал ею картину; но, несмотря на
все, работа была кончена, доска внесена в церковь и вделана в
стену притвора, и с той поры черт поклялся мстить кузнецу.
Одна только ночь оставалась ему шататься на белом свете;
но и в эту ночь он выискивал чем-нибудь выместить на кузнеце
свою злобу. И для этого решился украсть месяц, в той надежде,
что старый Чуб ленив и не легок на подъем, к дьяку же от избы
не так близко: дорога шла по-за селом, мимо мельниц, мимо
кладбища, огибала овраг. Еще при месячной ночи варенуха и
водка, настоянная на шафран, могла бы заманить Чуба, но в такую
темноту вряд ли бы удалось кому стащить его с печки и вызвать
из хаты. А кузнец, который был издавна не в ладах с ним, при
нем ни за что не отважится идти к дочке, несмотря на свою силу.
Таким-то образом, как только черт спрятал в карман свой
месяц, вдруг по всему миру сделалось так темно, что не всякий
бы нашел дорогу к шинку, не только к дьяку. Ведьма, увидевши
себя вдруг в темноте, вскрикнула. Тут черт, подъехавши мелким
бесом, подхватил ее под руку и пустился нашептывать на ухо то
самое, что обыкновенно нашептывают всему женскому роду. Чудно
устроено на нашем свете! Все, что ни живет в нем, все силится
перенимать и передразнивать один другого. Прежде, бывало, в
Миргороде один судья да городничий хаживали зимою в крытых
сукном тулупах, а все мелкое чиновничество носило просто
нагольные; теперь же и заседатель и подкоморий отсмалили себе
новые шубы из решетиловских смушек с суконною покрышкою.
Канцелярист и волостной писарь третьего году взяли синей
китайки по шести гривен аршин. Пономарь сделал себе нанковые на
лето шаровары и жилет из полосатого гаруса. Словом, все лезет в
люди! Когда эти люди не будут суетны! Можно побиться об заклад,
что многим покажется удивительно видеть черта, пустившегося и
себе туда же. Досаднее всего то, что он, верно, воображает себя
красавцем, между тем как фигура -- взглянуть совестно. Рожа,
как говорит Фома Григорьевич, мерзость мерзостью, однако ж и он
строит любовные куры! Но на небе и под небом так сделалось
темно, что ничего нельзя уже было видеть, что происходило далее
между ними.