«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

-- Так ты, кум, еще не был у дьяка в новой хате? --
говорил козак Чуб, выходя из дверей своей избы, сухощавому,
высокому, в коротком тулупе, мужику с обросшею бородою,
показывавшею, что уже более двух недель не прикасался к ней
обломок косы, которым обыкновенно мужики бреют свою бороду за
неимением бритвы. -- Там теперь будет добрая попойка! --
продолжал Чуб, осклабив при этом свое лицо. -- Как бы только
нам не опоздать.
При сем Чуб поправил свой пояс, перехватывавший плотно его
тулуп, нахлобучил крепче свою шапку, стиснул в руке кнут --
страх и грозу докучливых собак; но, взглянув вверх,
остановился...
-- Что за дьявол! Смотри! смотри, Панас!..
-- Что? -- произнес кум и поднял свою голову также вверх.
-- Как что? месяца нет!
-- Что за пропасть! В самом деле нет месяца.
-- То-то что нет, -- выговорил Чуб с некоторою досадою на
неизменное равнодушие кума. -- Тебе небось и нужды нет.
-- А что мне делать!
-- Надобно же было, -- продолжал Чуб, утирая рукавом усы,
-- какому-то дьяволу, чтоб ему не довелось, собаке, поутру
рюмки водки выпить, вмешаться!.. Право, как будто на смех...
Нарочно, сидевши в хате, глядел в окно: ночь -- чудо! Светло,
снег блещет при месяце. Все было видно, как днем. Не успел
выйти за дверь -- и вот, хоть глаз выколи!
Чуб долго еще ворчал и бранился, а между тем в то же время
раздумывал, на что бы решиться. Ему до смерти хотелось
покалякать о всяком вздоре у дьяка, где, без всякого сомнения,
сидел уже и голова, и приезжий бас, и дегтярь Микита, ездивший
через каждые две недели в Полтаву на торги и отпускавший такие
шутки, что все миряне брались за животы со смеху. Уже видел Чуб
мысленно стоявшую на столе варенуху. Все это было заманчиво,
правда; но темнота ночи напомнила ему о той лени, которая так
мила всем козакам. Как бы хорошо теперь лежать, поджавши под
себя ноги, на лежанке, курить спокойно люльку и слушать сквозь
упоительную дремоту колядки и песни веселых парубков и девушек,
толпящихся кучами под окнами. Он бы, без всякого сомнения,
решился на последнее, если бы был один, но теперь обоим не так
скучно и страшно идти темною ночью, да и не хотелось-таки
показаться перед другими ленивым или трусливым. Окончивши
побранки, обратился он снова к куму:
-- Так нет, кум, месяца?
-- Нет.
-- Чудно, право! А дай понюхать табаку. У тебя, кум,
славный табак! Где ты берешь его?
-- Кой черт, славный!-- отвечал кум, закрывая березовую
тавлинку, исколотую узорами. -- Старая курица не чихнет!
-- Я помню, -- продолжал все так же Чуб, -- мне покойный
шинкарь Зозуля раз привез табаку из Нежина. Эх, табак был!
добрый табак был! Так что же, кум, как нам быть? ведь темно на
дворе.