«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

-- Смотри, как расхрабрился! -- говорил Чуб, оставшись
один на улице. -- Попробуй подойти! вишь, какой! вот большая
цаца! Ты думаешь, я на тебя суда не найду? Нет, голубчик, я
пойду, и пойду прямо к комиссару. Ты у меня будешь знать! Я не
посмотрю, что ты кузнец и маляр. Однако ж посмотреть на спину и
плечи: я думаю, синие пятна есть. Должно быть, больно
поколотил, вражий сын! Жаль, что холодно и не хочется скидать
кожуха! Постой ты, бесовский кузнец, чтоб черт поколотил и
тебя, и твою кузницу, ты у меня напляшешься! Вишь, проклятый
шибеник! Однако ж ведь теперь его нет дома. Солоха, думаю,
сидит одна. Гм... оно ведь недалеко отсюда; пойти бы! Время
теперь такое, что нас никто не застанет. Может, и того, будет
можно... Вишь, как больно поколотил проклятый кузнец!
Тут Чуб, почесав свою спину, отправился в другую сторону.
Приятность, ожидавшая его впереди при свидании с Солохою,
умаливала немного боль и делала нечувствительным и самый мороз,
который трещал по всем улицам, не заглушаемый вьюжным свистом.
По временам на лице его, которого бороду и усы метель намылила
снегом проворнее всякого цирюльника, тирански хватающего за нос
свою жертву, показывалась полусладкая мина. Но если бы, однако
ж, снег не крестил взад и вперед всего перед глазами, то долго
еще можно было бы видеть, как Чуб останавливался, почесывал
спину, произносил: "Больно поколотил проклятый кузнец!" -- и
снова отправлялся в путь.
В то время, когда проворный франт с хвостом и козлиною
бородою летал из трубы и потом снова в трубу, висевшая у него
на перевязи при боку ладунка, в которую он спрятал украденный
месяц, как-то нечаянно зацепившись в печке, растворилась и
месяц, пользуясь этим случаем, вылетел через трубу Солохиной
хаты и плавно поднялся по небу. Все осветилось. Метели как не
бывало. Снег загорелся широким серебряным полем и весь
обсыпался хрустальными звездами. Мороз как бы потеплел. Толпы
парубков и девушек показались с мешками. Песни зазвенели, и под
редкою хатою не толпились колядующие.
Чудно блещет месяц! Трудно рассказать, как хорошо
потолкаться в такую ночь между кучею хохочущих и поющих девушек
и между парубками, готовыми на все шутки и выдумки, какие может
только внушить весело смеющаяся ночь. Под плотным кожухом
тепло; от мороза еще живее горят щеки; а на шалости сам лукавый
подталкивает сзади.
Кучи девушек с мешками вломились в хату Чуба, окружили
Оксану. Крик, хохот, рассказы оглушили кузнеца. Все наперерыв
спешили рассказать красавице что-нибудь новое, выгружали мешки
и хвастались паляницами, колбасами, варениками, которых успели
уже набрать довольно за свои колядки. Оксана, казалось, была в
совершенном удовольствии и радости, болтала то с той, то с
другою и хохотала без умолку.