«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

-- Правда ли, что твоя мать ведьма? -- произнесла Оксана и
засмеялась; и кузнец почувствовал, что внутри его все
засмеялось. Смех этот как будто разом отозвался в сердце и в
тихо встрепенувших жилах, и со всем тем досада запала в его
душу, что он не во власти расцеловать так приятно засмеявшееся
лицо.
-- Что мне до матери? ты у меня мать, и отец, и все, что
ни есть дорогого на свете. Если б меня призвал царь и сказал:
"Кузнец Вакула, проси у меня всего, что ни есть лучшего в моем
царстве, все отдам тебе. Прикажу тебе сделать золотую кузницу,
и станешь ты ковать серебряными молотами". -- "Не хочу, --
сказал бы я царю, -- ни каменьев дорогих, ни золотой кузницы,
ни всего твоего царства: дай мне лучше мою Оксану!"
-- Видишь, какой ты! Только отец мой сам не промах.
Увидишь, когда он не женится на твоей матери, -- проговорила,
лукаво усмехнувшись, Оксана. -- Однако ж дивчата не приходят...
Что б это значило? Давно уже пора колядовать. Мне становится
скучно.
-- Бог с ними, моя красавица!
-- Как бы не так! с ними, верно, придут парубки. Тут-то
пойдут балы. Воображаю, каких наговорят смешных историй!
-- Так тебе весело с ними?
-- Да уж веселее, чем с тобою. А! кто-то стукнул; верно,
дивчата с парубками.
"Чего мне больше ждать? -- говорил сам с собою кузнец. --
Она издевается надо мною. Ей я столько же дорог, как
перержавевшая подкова. Но если ж так, не достанется, по крайней
мере, другому посмеяться надо мною. Пусть только я наверное
замечу, кто ей нравится более моего; я отучу..."
Стук в двери и резко зазвучавший на морозе голос:
"Отвори!" -- прервал его размышления.
-- Постой, я сам отворю, -- сказал кузнец и вышел в сени,
в намерении отломать с досады бока первому попавшемуся
человеку.
Мороз увеличился, и вверху так сделалось холодно, что черт
перепрыгивал с одного копытца на другое и дул себе в кулак,
желая сколько-нибудь отогреть мерзнувшие руки. Не мудрено,
однако ж, и смерзнуть тому, кто толкался от утра до утра в аду,
где, как известно, не так холодно, как у нас зимою, и где,
надевши колпак и ставши перед очагом, будто в самом деле
кухмистр, поджаривал он грешников с таким удовольствием, с
каким обыкновенно баба жарит на рождество колбасу.
Ведьма сама почувствовала, что холодно, несмотря на то что
была тепло одета; и потому, поднявши руки кверху, отставила
ногу и, приведши себя в такое положение, как человек, летящий
на коньках, не сдвинувшись ни одним суставом, спустилась по
воздуху, будто по ледяной покатой горе, и прямо в трубу.
Черт таким же порядком отправился вслед за нею. Но так как
это животное проворнее всякого франта в чулках, то не мудрено,
что он наехал при самом входе в трубу на шею своей любовницы, и
оба очутились в просторной печке между горшками.