«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

Путешественница отодвинула потихоньку заслонку, поглядеть,
не назвал ли сын ее Вакула в хату гостей, но, увидевши, что
никого не было, выключая только мешки, которые лежали посереди
хаты, вылезла из печки, скинула теплый кожух, оправилась, и
никто бы не мог узнать, что она за минуту назад ездила на
метле.
Мать кузнеца Вакулы имела от роду не больше сорока лет.
Она была ни хороша, ни дурна собою. Трудно и быть хорошею в
такие года. Однако ж она так умела причаровать к себе самых
степенных козаков (которым, не мешает, между прочим, заметить,
мало было нужды до красоты), что к ней хаживал и голова, и дьяк
Осип Никифорович (конечно, если дьячихи не было дома), и козак
Корний Чуб, и козак Касьян Свербыгуз. И, к чести ее сказать,
она умела искусно обходиться с ними. Ни одному из них и в ум не
приходило, что у него есть соперник. Шел ли набожный мужик, или
дворянин, как называют себя козаки, одетый в кобеняк с
видлогою, в воскресенье в церковь или, если дурная погода, в
шинок, -- как не зайти к Солохе, не поесть жирных с сметаною
вареников и не поболтать в теплой избе с говорливой и угодливой
хозяйкой. И дворянин нарочно для этого давал большой крюк,
прежде чем достигал шинка, и называл это -- заходить по дороге.
А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую
плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой
сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого
крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в
ту сторону глаза; голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец
и говорил стоявшему близ его соседу: "Эх, добрая баба!
черт-баба!"
Солоха кланялась каждому, и каждый думал, что она
кланяется ему одному. Но охотник мешаться в чужие дела тотчас
бы заметил, что Солоха была приветливее всего с козаком Чубом.
Чуб был вдов; восемь скирд хлеба всегда стояли перед его хатою.
Две пары дюжих волов всякий раз высовывали свои головы из
плетеного сарая на улицу и мычали, когда завидывали шедшую куму
-- корову, или дядю -- толстого быка. Бородатый козел взбирался
на самую крышу и дребезжал оттуда резким голосом, как
городничий, дразня выступавших по двору индеек и оборачиваяся
задом, когда завидывал своих неприятелей, мальчишек,
издевавшихся над его бородою.
В сундуках у Чуба водилось много полотна, жупанов и
старинных кунтушей с золотыми галунами: покойная жена его была
щеголиха. В огороде, кроме маку, капусты, подсолнечников,
засевалось еще каждый год две нивы табаку. Все это Солоха
находила не лишним присоединить к своему хозяйству, заранее
размышляя о том, какой оно примет порядок, когда перейдет в ее
руки, и удвоивала благосклонность к старому Чубу.