«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

-- Ну, Солоха, дай теперь выпить
водки. Я думаю, у меня горло замерзло от проклятого морозу.
Послал же бог такую ночь перед рождеством! Как схватилась,
слышишь, Солоха, как схватилась... эк окостенели руки: не
расстегну кожуха! как схватилась вьюга...
-- Отвори! -- раздался на улице голос, сопровождаемый
толчком в дверь.
-- Стучит кто-то, -- сказал остановившийся Чуб.
-- Отвори! -- закричали сильнее прежнего.
-- Это кузнец! -- произнес, схватясь за капелюхи, Чуб. --
Слышишь, Солоха, куда хочешь девай меня; я ни за что на свете
не захочу показаться этому выродку проклятому, чтоб ему
набежало, дьявольскому сыну, под обоими глазами по пузырю в
копну величиною!
Солоха, испугавшись сама, металась как угорелая и,
позабывшись, дала знак Чубу лезть в тот самый мешок, в котором
сидел уже дьяк. Бедный дьяк не смел даже изъявить кашлем и
кряхтением боли, когда сел ему почти на голову тяжелый мужик и
поместил свои намерзнувшие на морозе сапоги по обеим сторонам
его висков.
Кузнец вошел, не говоря ни слова, не снимая шапки, и почти
повалился на лавку. Заметно, что он был весьма не в духе.
В то самое время, когда Солоха затворила за ним дверь,
кто-то постучался снова. Это был козак Свербыгуз. Этого уже
нельзя было спрятать в мешок, потому что и мешка такого нельзя
было найти. Он был погрузнее телом самого головы и повыше
ростом Чубова кума. И потому Солоха вывела его в огород, чтобы
выслушать от него все то, что он хотел ей объявить.
Кузнец рассеянно оглядывал углы своей хаты, вслушиваясь по
временам в далеко разносившиеся песни колядующих; наконец
остановил глаза на мешках: "Зачем тут лежат эти мешки? их давно
бы пора убрать отсюда. Через эту глупую любовь я одурел совсем.
Завтра праздник, а в хате до сих пор лежит всякая дрянь.
Отнести их в кузницу!"
Тут кузнец присел к огромным мешкам, перевязал их крепче и
готовился взвалить себе на плечи. Но заметно было, что его
мысли гуляли бог знает где, иначе он бы услышал, как зашипел
Чуб, когда волоса на голове его прикрутила завязавшая мешок
веревка, и дюжий голова начал было икать довольно явственно.
-- Неужели не выбьется из ума моего эта негодная Оксана?
-- говорил кузнец, -- не хочу думать о ней; а все думается, и,
как нарочно, о ней одной только. Отчего это так, что дума
против воли лезет в голову? Кой черт, мешки стали как будто
тяжелее прежнего! Тут, верно, положено еще что-нибудь, кроме
угля. Дурень я! и позабыл, что теперь мне все кажется тяжелее.
Прежде, бывало, я мог согнуть и разогнуть в одной руке медный
пятак и лошадиную подкову; а теперь мешков с углем не подыму.
Скоро буду от ветра валиться. Нет, -- вскричал он, помолчав и
ободрившись, -- что я за баба! Не дам никому смеяться над
собою! Хоть десять таких мешков, все подыму.