«Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая»

А чтобы
каким-нибудь образом сын ее Вакула не подъехал к его дочери и
не успел прибрать всего себе, и тогда бы наверно не допустил ее
мешаться ни во что, она прибегнула к обыкновенному средству
всех сорокалетних кумушек: ссорить как можно чаще Чуба с
кузнецом. Может быть, эти самые хитрости и сметливость ее были
виною, что кое-где начали поговаривать старухи, особливо когда
выпивали где-нибудь на веселой сходке лишнее, что Солоха точно
ведьма; что парубок Кизяколупенко видел у нее сзади хвост
величиною не более бабьего веретена; что она еще в позапрошлый
четверг черною кошкою перебежала дорогу; что к попадье раз
прибежала свинья, закричала петухом, надела на голову шапку
отца Кондрата и убежала назад.
Случилось, что тогда, когда старушки толковали об этом,
пришел какой-то коровий пастух Тымиш Коростявый. Он не преминул
рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег
спать в хлеву, подмостивши под голову солому, видел
собственными глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной
рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так
был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его
губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день.
Но все это чтото сомнительно, потому что один только
сорочинский заседатель может увидеть ведьму. И оттого все
именитые козаки махали руками, когда слышали такие речи.
"Брешут сучи бабы!" -- бывал обыкновенный ответ их.
Вылезши из печки и оправившись, Солоха, как добрая
хозяйка, начала убирать и ставить все к своему месту, но мешков
не тронула: "Это Вакула принес, пусть же сам и вынесет!" Черт
между тем, когда еще влетал в трубу, как-то нечаянно
оборотившись, увидел Чуба об руку с кумом, уже далеко от избы.
Вмиг вылетел он из печки, перебежал им дорогу и начал разрывать
со всех сторон кучи замерзшего снега. Поднялась метель. В
воздухе забелело. Снег метался взад и вперед сетью и угрожал
залепить глаза, рот и уши пешеходам. А черт улетел снова в
трубу, в твердой уверенности, что Чуб возвратится вместе с
кумом назад, застанет кузнеца и отпотчует его так, что он долго
будет не в силах взять в руки кисть и малевать обидные
карикатуры.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал
резать прямо в глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и,
нахлобучивая глубже на голову капелюхи, угощал побранками себя,
черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень
рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь
раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники
поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег
ничего не было видно.
-- Стой, кум! мы, кажется, не туда идем, -- сказал,
немного отошедши, Чуб, -- я не вижу ни одной хаты.