Портрет — Страница 3

Уже накричался он вдоволь и
большею частью бесплодно, наговорился досыта с лоскутным продавцом, стоявшим
насупротив его также у дверей своей лавочки, и, наконец вспомнив, что у него
в лавке есть покупатель, поворотил народу спину и отправился вовнутрь ее.
"Что, батюшка, выбрали что-нибудь?" Но художник уже стоял несколько времени
неподвижно перед одним портретом в больших, когда-то великолепных рамах, но
на которых чуть блестели теперь следы позолоты.
Это был старик с лицом бронзового цвета, скулистым, чахлым; черты лица,
казалось, были схвачены в минуту судорожного движенья и отзывались не
северною силою. Пламенный полдень был запечатлен в них. Он был драпирован в
широкий азиатский костюм. Как ни был поврежден и запылен портрет, но когда
удалось ему счистить с лица пыль, он увидел следы работы высокого художника.
Портрет, казалось, был не кончен; но сила кисти была разительна.
Необыкновеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю силу кисти и
все старательное тщание свое художник. Они просто глядели, глядели даже из
самого портрета, как будто разрушая его гармонию своею странною живостью.
Когда поднес он портрет к дверям, еще сильнее глядели глаза. Впечатление
почти то же произвели они и в народе. Женщина, остановившаяся позади его,
вскрикнула: "Глядит, глядит", - и попятилась назад. Какое-то неприятное,
непонятное самому себе чувство почувствовал он и поставил портрет на землю.
- А что ж, возьмите портрет! - сказал хозяин.
- А сколько? - сказал художник.
- Да что за перо дорожиться? три четвертачка давайте!
- Нет.
- Ну, да что ж дадите?
- Двугривенный, - сказал художник, готовясь идти.
- Эк цену какую завернули! да за двугривенный одной рамки не купишь.
Видно, завтра собираетесь купить? Господин, господин, воротитесь!
гривенничек хоть прикиньте. Возьмите, возьмите, давайте двугривенный. Право,
для почину только, вот только что первый покупатель.
Засим он сделал жест рукой, как будто бы говоривший: "Так уж и быть,
пропадай картина!"
Таким образом Чартков совершенно неожиданно купил старый портрет и в то
же время подумал: "Зачем я его купил? на что он мне?" Но делать было нечего.
Он вынул из кармана двугривенный, отдал хозяину, взял портрет под мышку и
потащил его с собою. Дорогою он вспомнил, что двугривенный, который он
отдал, был у него последний. Мысли его вдруг омрачились; досада и
равнодушная пустота обняли его в ту же минуту. "Черт побери! гадко на
свете!" - сказал он с чувством русского, у которого дела плохи. И почти
машинально шел скорыми шагами, полный бесчувствия ко всему. Красный свет
вечерней зари оставался еще на половине неба; еще домы, обращенные к той
стороне, чуть озарялись ее теплым светом; а между тем уже холодное синеватое
сиянье месяца становилось сильнее.