Портрет — Страница 7

"Что это? - невольно вопрошал себя художник. - Ведь
это, однако же, натура, это живая натура; отчего же это странно-неприятное
чувство? Или рабское, буквальное подражание натуре есть уже проступок и
кажется ярким, нестройным криком? Или, если возьмешь предмет безучастно,
бесчувственно, не сочувствуя с ним, он непременно предстанет только в одной
ужасной своей действительности, не озаренный светом какой-то непостижимой,
скрытой во всем мысли, предстанет в той действительности, какая открывается
тогда, когда, желая постигнуть прекрасного человека, вооружаешься
анатомическим ножом, рассекаешь его внутренность и видишь отвратительного
человека? Почему же простая, низкая природа является у одного художника в
каком-то свету, и не чувствуешь никакого низкого впечатлениям; напротив,
кажется, как будто насладился, и после того спокойнее и ровнее все течет и
движется вокруг тебя? И почему же та же самая природа у другого художника
кажется низкою, грязною, а между прочим, он так же был верен природе? Но
нет, нет в ней чего-то озаряющего. Все равно как вид в природе: как он ни
великолепен, а все недостает чего-то, если нет на небе солнца".
Он опять подошел к портрету, с тем чтобы рассмотреть эти чудные глазам,
и с ужасом заметил, что они точно глядят на него. Это уже не была копия с
натуры, это была та странная живость, которою бы озарилось лицо мертвеца,
вставшего из могилы. Свет ли месяца, несущий с собой бред мечты и облекаюпщй
все в иные образы, противоположные положительному дню, или что другое было
причиною тому, только ему сделалось вдруг, неизвестно отчето, страшно сидеть
одному в комнате. Он тихо отошел от портрета, отворотился в другую сторону и
старался не глядеть на него, а между тем глаз невольно, сам собою, косясь,
окидывал его. Наконец ему сделалось даже страшно ходить по комнате; ему
казалось, как будто сей же час кто-то другой станет ходить позади его, и
всякий раз робко оглядывался он назад. Он не был никогда труслив; но
воображенье и нервы его были чутки, и в этот вечер он сам не мог истолковать
себе своей невольной боязни. Он сел в уголок, но и здесь казалось ему, что
кто-то вот-вот взглянет через плечо к нему в лицо. Самое храпенье Никиты,
раздававшееся из передней, не прогоняло его боязни. Он наконец робко, не
подымая глаз, поднялся с своего места, отправился к себе за ширму и лег в
постель. Сквозь щелки в ширмах он видел освещенную месяцем свою комнату и
видел прямо висевший на стене портрет. Глаза еще страшнее, еще значительнее
вперились в него и, казалось, не хотели ни на что другое глядеть, как только
на него. Полный тягостного чувства, он решился встать с постели, схватил
простыню и, приблизясь к портрету, закутал его всего.
Сделавши это, он лег в постель покойнее, стал думать о бедности и
жалкой судьбе художника, о тернистом пути, предстоящем ему на этом свете; а
между тем глаза его невольно глядели сквозь щелку ширм на закутанный
простынею портрет.