Портрет — Страница 17

- Довольно, на первый раз довольно, - сказала дама.
- Еще немножко, - говорил позаоывшийся художник.
- Нет, пора! Lise, три часа! - сказала она, вынимая маленькие часы,
висевшие на золотой цепи у ее кушака, и вскрикнула: - Ах, как поздно!
- Минуточку только, - говорил Чартков простодушным и просящим голосом
ребенка.
Но дама, кажется, совсем не была расположена угождать на этот раз его
художественным потребностям и обещала вместо того просидеть в другой раз
долее.
"Это, однако ж, досадно, - подумал про себя Чартков, - рука только что
расходилась". И вспомнил он, что его никто не перебивал и не останавливал,
когда он работал в своей мастерской на Васильевском острове; Никита, бывало,
сидел не ворохнувшись на одном месте - пиши с него сколько угодно; он даже
засыпал в заказанном ему положении. И, недовольный, положил он свою кисть и
палитру на стул и остановился смутно пред холстом. Комплимент, сказанный
светской дамой, пробудил его из усыпления. Он бросился быстро к дверям
провожать их; на лестнице получил приглашение бывать, прийти на следующей
неделе обедать и с веселым видом возвратился к себе в комнату.
Аристократическая дама совершенно очаровала его. До сих пор он глядел на
подобные существа как на что-то недоступное, которые рождены только для
того, чтобы пронестись в великолепной коляске с ливрейными лакеями и
щегольским кучером и бросить равнодушный взгляд на бредущего пешком, в
небогатом плащишке человека. И вдруг теперь одно из этих существ вошло к
нему в комнату; он пишет портрет, приглашен на обед в аристократический дом.
Довольство овладело им необыкновенное; он был упоен совершенно и наградил
себя за это славным обедом, вечерним спектаклем и опять проехался в карете
по городу без всякой нужды.
Во все эти дни обычная работа ему не шла вовсе на ум. Он только
приготовлялся и ждал минуты, когда раздастся звонок. Наконец
аристократическая дама приехала вместе с своею бледненькою дочерью. Он
усадил их, придвинул холст уже с ловкостью и претензиями на светские замашки
и стал писать. Солнечный день и ясное освещение много помогли ему. Он увидел
в легоньком своем оригинале много такого, что, быв уловлено и передано на
полотно, могло придать высокое достоинство портрету; увидел, что можно
сделать кое-что особенное, если выполнить все в такой окончательности, в
какой теперь представлялась ему натура. Сердце его начало даже слегка
трепетать, когда он почувствовал, что выразит то, чего еще не заметили
другие. Работа заняла его всего, весь погрузился он в кисть, позабыв опять
об аристократическом происхождении оригинала. С занимавшимся дыханием видел,
как выходили у него легкие черты и это почти прозрачное тело
семнадцатилетней девушки.