Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
Девочка бессознательно пыталась отыскать в глазах отца то, что помоглобы ей понять происходящее. Но не нашла ничего. Отец наклонился и поцеловалее в губы. - А теперь иди, Нина...
.. Все смеялись моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и подумал, что это я сам видел...
Пока приезжий господин осматривал свою комнату, внесены были его пожитки: прежде всего чемодан из белой кожи, несколько поистасканный, показывавший, что был не в первый раз в дороге. Чемодан внесли кучер Селифан, низенький человек в тулупчике, и лакей Петрушка, малый лет тридцати, в просторном подержанном сюртуке, как видно с барского плеча, малый немного суровый на взгляд, с очень крупными губами и носом. Вслед за чемоданом внесен был небольшой ларчик красного дерева с штучными выкладками из карельской березы, сапожные колодки и завернутая в синюю бумагу жареная курица. Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с разным лакейским туалетом. В этой конурке он приладил к стене узенькую трехногую кровать, накрыв ее небольшим подобием тюфяка, убитым и плоским, как блин, и, может быть, так же замаслившимся, как блин, который удалось ему вытребовать у хозяина гостиницы. Покамест слуги управлялись и возились, господин отправился в общую залу. Какие бывают эти общие залы - всякий проезжающий знает очень хорошо: те же стены, выкрашенные масляной краской, потемневшие вверху от трубочного дыма и залосненные снизу спинами разных проезжающих, а еще более туземными купеческими, ибо купцы по торговым дням приходили сюда сам-шест и сам-сьм испивать свою известную пару чаю; тот же закопченный потолок; та же копченая люстра со множеством висящих стеклышек, которые прыгали и звенели всякий раз, когда половой бегал по истертым клеенкам, помахивая бойко подносом, на котором сидела такая же бездна чайных чашек, как птиц на морском берегу; те же картины во всю стену, писанные масляными красками, - словом, все то же, что и везде; только и разницы, что на одной картине изображена была нимфа с такими огромными грудями, какие читатель, верно, никогда не видывал. Подобная игра природы, впрочем, случается на разных исторических картинах, неизвестно в какое время, откуда и кем привезенных к нам в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусств, накупившими их в Италии по совету везших их курьеров. Господин скинул с себя картуз и размотал с шеи шерстяную, радужных цветов косынку, какую женатым приготовляет своими руками супруга, снабжая приличными наставлениями, как закутываться, а холостым - наверное не могу сказать, кто делает, бог их знает, я никогда не носил таких косынок. Размотавши косынку, господин велел подать себе обед.
...
Это было сказано уже явно ироническим тоном.
Полковник почувствовал досаду, но не нашелся, что ответить. Дух военной
субординации не допускает ни резкого ответа, ни даже простого возражения. В
это время на дороге появился молодой артиллерийский офицер, который ехал
верхом к ущелью в сопровождении своего горниста. Это был капитан Коултер. На
вид ему было не больше двадцати трех лет. Он был среднего роста, очень
худощав и гибок. В его манере держаться на лошади было что-то сугубо
штатское. Лицо капитана представляло разительный контраст с лицами
окружающих - тонкое, с орлиным носом, серыми глазами и белокурыми усами. Его
длинные, слегка спутанные волосы были такими же светлыми, как усы. Костюм
его отличался явной небрежностью. Козырек потрепанной фуражки был чуть
сдвинут набок, из-под мундира, застегнутого лишь у портупеи, виднелась
рубашка, относительно чистая, если принять во внимание условия походной
жизни. Но небрежность была только в его одежде и осанке; лицо, напротив,
выражало напряженный интерес ко всему окружающему. Взгляд его серых глаз
время от времени, точно луч прожектора, скользивший по окрестностям, был
большей частью устремлен на небосвод по другую сторону ущелья. Только небо
он и мог видеть в том направлении, пока не добрался до верхней части дороги.
Приблизившись к дивизионному и бригадному командирам, он машинально отдал
честь и хотел было проехать мимо. Но тут полковник, повинуясь внезапному
побуждению, жестом приказал ему остановиться.
- Капитан Коултер,- сказал он.- На соседней горе, по ту сторону ущелья,
находятся двенадцать вражеских орудий. Если я правильно понял генерала, он
приказывает вам доставить сюда пушки и атаковать их.
Последовало глубокое молчание. Генерал бесстрастно смотрел на
отдаленный склон, по которому медленно карабкался вверх полк пехоты,
напоминая стелющееся по колючему кустарнику клочковатое грязно-голубое
облако. Коултер, казалось, не обращал на генерала никакого внимания...
