Мертвые души. Том первый. — Страница 94

"Вот, посмотри, - говорил он обыкновенно,
поглаживая его рукою, - какой у меня подбородок: совсем круглый!" Но теперь
он не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так, как был, надел
сафьянные сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует
город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры, и,
по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность и
приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка, пришлепнув себя
весьма ловко пяткой ноги. Потом в ту же минуту приступил к делу: перед
шкатулкой потер руки с таким же удовольствием, как потирает их выехавший на
следствие неподкупный земский суд, подходящий к закуске, и тот же час вынул
из нее бумаги. Ему хотелось поскорее кончить все, не откладывая в долгий
ящик. Сам решился он сочинить крепости, написать и переписать, чтоб не
платить ничего подьячим. Форменный порядок был ему совершенно известен:
бойко выставил он большими буквами: "Тысяча восемьсот такого-то года", потом
вслед за тем мелкими: "помещик такой-то", и все, что следует. В два часа
готово было все. Когда взглянул он потом на эти листики, на мужиков,
которые, точно, были когда-то мужиками, работали, пахали, пьянствовали,
извозничали, обманывали бар, а может быть, и просто были хорошими мужиками,
то какое-то странное, непонятное ему самому чувство овладело им. Каждая из
записочек как будто имела какой-то особенный характер, и чрез то как будто
бы самые мужики получали свой собственный характер. Мужики, принадлежавшие
Коробочке, все почти были с придатками и прозвищами. Записка Плюшкина
отличалась краткостию в слоге: часто были выставлены только начальные слова
имен и отчеств и потом две точки. Реестр Собакевича поражал необыкновенною
полнотою и обстоятельностью, ни одно из качеств мужика не было пропущено; об
одном было сказано: "хороший столяр", к другому приписано:"дело смыслит и
хмельного не берет". Означено было также обстоятельно, кто отец, и кто мать,
и какого оба были поведения; у одного только какого-то Федотова было
написано: "отец неизвестно кто, а родился от дворовой девки Капитолины, но
хорошего нрава и не вор". Все сии подробности придавали какой-то особенный
вид свежести: казалось, как будто мужики еще вчера были живы. Смотря долго
на имена их, он умилился духом и, вздохнувши, произнес: "Батюшки мои,
сколько вас здесь напичкано! что вы, сердечные мои, поделывали на веку
своем? как перебивались?" И глаза его невольно остановились на одной
фамилии: это был известный Петр Савельев Неуважай-Корыто, принадлежавший
когда-то помещице Коробочке.