Мертвые души. Том первый. — Страница 97

И пишет суд:
препроводить тебя из Царевококшайска в тюрьму такого-то города, а тот суд
пишет опять: препроводить тебя в какой-нибудь Весьегонск, и ты переезжаешь
себе из тюрьмы в тюрьму и говоришь, осматривая новое обиталище: "Нет, вот
весьегонская тюрьма будет почище: там хоть и в бабки, так есть место, да и
общества больше!" Абакум Фыров! ты, брат, что? где, в каких местах
шатаешься? Занесло ли тебя на Волгу и взлюбил ты вольную жизнь, приставши к
бурлакам?.." Тут Чичиков остановился и слегка задумался. Над чем он
задумался? Задумался ли он над участью Абакума Фырова, или задумался так,
сам собою, как задумывается всякий русский, каких бы ни был лет, чина и
состояния, когда замыслит об разгуле широкой жизни? И в самом деле, где
теперь Фыров? Гуляет шумно и весело на хлебной пристани, порядившись с
купцами. Цветы и ленты на шляпе, вся веселится бурлацкая ватага, прощаясь с
любовницами и женами, высокими, стройными, в монистах и лентах; хороводы,
песни, кипит вся площадь, а носильщики между тем при кликах, бранях и
понуканьях, нацепляя крючком по девяти пудов себе на спину, с шумом сыплют
горох и пшеницу в глубокие суда, валят кули с овсом и крупой, и далече
виднеют по всей площади кучи наваленных в пирамиду, как ядра, мешков, и
громадно выглядывает весь хлебный арсенал, пока не перегрузится весь в
глубокие суда-суряки и не понесется гусем вместе с весенними льдами
бесконечный флот. Там-то вы наработаетесь, бурлаки! и дружно, как прежде
гуляли и бесились, приметесь за труд и пот, таща лямку под одну бесконечную,
как Русь, песню.
"Эхе, хе! двенадцать часов! - сказал наконец Чичиков, взглянув на часы.
- Что ж я так закопался? Да еще пусть бы дело делал, а то ни с того ни с
другого сначала загородил околесину, а потом задумался. Экой я дурак в самом
деле!" Сказавши это, он переменил свой шотландский костюм на европейский,
стянул покрепче пряжкой свой полный живот, вспрыснул себя одеколоном, взял в
руки теплый картуз и бумаги под мышку и отправился в гражданскую палату
совершать купчую. Он спешил не потому, что боялся опоздать, - опоздать он не
боялся, ибо председатель был человек знакомый и мог продлить и укоротить по
его желанью присутствие, подобно древнему Зевесу Гомера, длившему дни и
насылавшему быстрые ночи, когда нужно было прекратить брань любезных ему
героев или дать им средство додраться, но он сам в себе чувствовал желание
скорее как можно привести дела к концу; до тех пор ему казалось все
неспокойно и неловко; все-таки приходила мысль: что души не совсем настоящие
и что в подобных случаях такую обузу всегда нужно поскорее с плеч. Не успел
он выйти на улицу, размышляя об всем этом и в то же время таща на плечах
медведя, крытого коричневым сукном, как на самом повороте в переулок
столкнулся тоже с господином в медведях, крытых коричневым сукном, и в
теплом картузе с ушами.