Мертвые души. Том первый. — Страница 88

Глухо все, и еще
страшнее и пустыннее становится после того затихнувшая поверхность
безответной стихии. Так и лицо Плюшкина вслед за мгновенно скользнувшим на
нем чувством стало еще бесчувственней и еще пошлее.
- Лежала на столе четвертка чистой бумаги, - сказал он, - да не знаю,
куда запропастилась: люди у меня такие негодные! - Тут стал он заглядывать и
под стол и на стол, шарил везде и наконец закричал; - Мавра! а Мавра!
На зов явилась женщина с тарелкой в руках, на которой лежал сухарь, уже
знакомый читателю. И между ними произошел такой разговор:
- Куда ты дела, разбойница, бумагу?
- Ей-богу, барин, не видывала, опричь небольшого лоскутка, которым
изволили прикрыть рюмку.
- А вот я по глазам вижу, что подтибрила.
- Да на что ж бы я подтибрила? Ведь мне проку с ней никакого; я грамоте
не знаю.
- Врешь, ты снесла пономаренку: он маракует, так ты ему и снесла.
- Да пономаренок, если захочет, так достанет себе бумаги. Не видал он
вашего лоскутка!
- Вот погоди-ка: на страшном суде черти припекут тебя за это железными
рогатками! вот посмотришь, как припекут!
- Да за что же припекут, коли я не брала и в руки четвертки? Уж скорее
другой какой бабьей слабостью, а воровством меня еще никто не попрекал.
- А вот черти-то тебя и припекут! скажут: "А вот тебе, мошенница, за
то, что барина-то обманывала!", да горячими-то тебя и припекут!
- А я скажу: "Не за что! ей-богу, не за что, не брала я..." Да вон она
лежит на столе. Всегда понапраслиной попрекаете!
Плюшкин увидел, точно, четвертку и на минуту остановился, пожевал
губами и произнес:
- Ну, что ж ты расходилась так? Экая занозистая! Ей скажи только одно
слово, а она уж в ответ десяток! Поди-ка принеси огоньку запечатать письмо.
Да стой, ты схватишь сальную свечу, сало дело топкое: сгорит - да и нет,
только убыток, а ты принеси-ка мне лучинку!
Мавра ушла, а Плюшкин, севши в кресла и взявши в руку перо, долго еще
ворочал на все стороны четвертку, придумывая: нельзя ли отделить от нее еще
осьмушку, но наконец убедился, что никак нельзя; всунул перо в чернильницу с
какою-то заплесневшею жидкостью и множеством мух на дне и стал писать,
выставляя буквы, похожие на музыкальные ноты, придерживая поминутно прыть
руки, которая расскакивалась по всей бумаге, лепя скупо строка на строку и
не без сожаления подумывая о том, что все еще останется много чистого
пробела.
И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек! мог
так измениться! И похоже это на правду? Все похоже на правду, все может
статься с человеком. Нынешний же пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если
бы показали ему его же портрет в старости.