Вечера на хуторе близ Диканьки, часть вторая — Страница 69

Эй, хлопче! -- тут
оборотился он к мальчику в козацкой свитке, принесшему перину и
подушки, -- постели постель мне на полу посереди хаты! Смотри
же, сена повыше наклади под подушку! да выдерни у бабы из мычки
клочок пеньки, заткнуть мне уши на ночь! Надобно вам знать,
милостивый государь, что я имею обыкновение затыкать на ночь
уши с того проклятого случая, когда в одной русской корчме
залез мне в левое ухо таракан. Проклятые кацапы, как я после
узнал, едят даже щи с тараканами. Невозможно описать, что
происходило со мною: в ухе так и щекочет, так и щекочет... ну,
хоть на стену! Мне помогла уже в наших местах простая старуха.
И чем бы вы думали? просто зашептыванием. Что вы скажете,
милостивый государь, о лекарях? Я думаю, что они просто морочат
и дурачат нас. Иная старуха в двадцать раз лучше знает всех
этих лекарей.
-- Действительно, вы изволите говорить совершенную --с
правду. Иная точно бывает... -- Тут он остановился, как бы не
прибирая далее приличного слова.
Не мешает здесь и мне сказать, что он вообще не был щедр
на слова. Может быть, это происходило от робости, а может, и от
желания выразиться красивее.
-- Хорошенько, хорошенько перетряси сено! -- говорил
Григорий Григорьевич своему лакею. -- Тут сено такое гадкое,
что, того и гляди, как-нибудь попадет сучок. Позвольте,
милостивый государь, пожелать спокойной ночи! Завтра уже не
увидимся: я выезжаю до зари. Ваш жид будет шабашовать, потому
что завтра суббота, и потому вам нечего вставать рано. Не
забудьте же моей просьбы; и знать вас не хочу, когда не
приедете в село Хортыще.
Тут камердинер Григория Григорьевича стащил с него сюртук
и сапоги и натянул вместо того халат, и Григорий Григорьевич
повалился на постель, и казалось, огромная перина легла на
другую.
-- Эй, хлопче! куда же ты, подлец? Подь сюда, поправь мне
одеяло! Эй, хлопче, подмости под голову сена! да что, коней уже
напоили? Еще сена! сюда, под этот бок! да поправь, подлец,
хорошенько одеяло! Вот так, еще! ох!..
Тут Григорий Григорьевич еще вздохнул раза два и пустил
страшный носовой свист по всей комнате, всхрапывая по временам
так, что дремавшая на лежанке старуха, пробудившись, вдруг
смотрела в оба глаза на все стороны, но, не видя ничего,
успокоивалась и засыпала снова.
На другой день, когда проснулся Иван Федорович, уже
толстого помещика не было. Это было одно только замечательное
происшествие, случившееся с ним на дороге. На третий день после
этого приближался он к своему хуторку.
Тут почувствовал он, что сердце в нем сильно забилось,
когда выглянула, махая крыльями, ветряная мельница и когда, по
мере того как жид гнал своих кляч на гору, показывался внизу
ряд верб. Живо и ярко блестел сквозь них пруд и дышал
свежестью.