Портрет — Страница 23

И
потому все чувства и порывы его обратились к золоту. Золото сделалось его
страстью, идеалом, страхом, наслажденьем, целью. Пуки ассигнаций росли в
сундуках, и как всякий, кому достается в удел этот страшный дар, он начал
становиться скучным, недоступным ко всему, кроме золота, беспричинным
скрягой, беспутным собирателем и уже готов был обратиться в одно из тех
странных существ, которых много попадается в нашем бесчувственном свете, на
которых с ужасом глядит исполненный жизни и сердца человек, которому кажутся
они движущимися каменными гробами с мертвецом внутри наместо сердца. Но одно
событие сильно потрясло и разбудило весь его жизненный состав.
В один день увидел он на столе своем записку, в которой Академия
художеств просила его, как достойного ее члена, приехать дать суждение свое
о новом, присланном из Италии, произведении усовершенствовавшегося там
русского художника. Этот художник был один из прежних его товарищей, который
от ранних лет носил в себе страсть к искусству, с пламенной душой труженика
погрузился в него всей душою своей, оторвался от друзей, от родных, от милых
привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спеет величавый
рассадник искусств, - в тот чудный Рим, при имени которого так полно и
сильно бьется пламенное сердце художника. Там, как отшельник, погрузился он
в труд и в не развлекаемые ничем занятия. Ему не было до того дела,
толковали ли о его характере, о его неумении обращаться с людьми, о
несоблюдении светских приличий, о унижении, которое он причинял званию
художника своим скудным, нещегольским нарядом. Ему не было нужды, сердилась
ли или нет на него его братья. Всем пренебрегал он, все отдал искусству.
Неутомимо посещал галереи, по целым часам застаивался перед произведениями
великих мастеров, ловя и преследуя чудную кисть. Ничего он не оканчивал без
того, чтобы не поверить себя несколько раз с сими великими учителями и чтобы
не прочесть в их созданьях безмолвного и красноречивого себе совета. Он не
входил в шумные беседы и споры; он не стоял ни за пуристов, ни против
пуристов. Он равно всему отдавал должную ему часть, извлекая изо всего
только то, что было в нем прекрасно, и наконец оставил себе в учители одного
божественного Рафаэля. Подобно как великий поэт-художник, перечитавший много
всяких творений, исполненных многих прелестей и величавых красот, оставлял
наконец себе настольною книгой одну только "Илиаду" Гомера, открыв, что в
ней все есть, чего хочешь, и что нет ничего, что бы не отразилось уже здесь
в таком глубоком и великом совершенстве. И зато вынес он из своей школы
величавую идею созданья, могучую красоту мысли, высокую прелесть небесной
кисти.
Вошедши в залу, Чартков нашел уже целую огромную толпу посетителей,
собравшихся перед картиною.