Портрет — Страница 20

Охватывать одно
только целое, одно общее выраженье и не углубляться кистью в утонченные
подробности; одним словом, следить природу в ее окончательности было
решительно невозможно. Притом нужно прибавить, что у всех почти писавшихся
много было других притязаний на разное. Дамы требовали, чтобы
преимущественно только душа и характер изображались в портретах, чтобы
остального иногда вовсе не придерживаться, округлить все углы, облегчить все
изъянцы и даже, если можно, избежать их вовсе. Словом, чтобы на лицо можно
было засмотреться, если даже не совершенно влюбиться. И вследствие этого,
садясь писаться, они принимали иногда такие выражения, которые приводили в
изумленье художника: та старалась изобразить в лице своем меланхолию, другая
мечтательность, третья во что бы ни стало хотела уменьшить рот и сжимала его
до такой степени, что он обращался наконец в одну точку, не больше
булавочной головки. И, несмотря на все это, требовали от него сходства и
непринужденной естественности. Мужчины тоже были ничем не лучше дам. Один
требовал себя изобразить в сильном, энергическом повороте головы; другой с
поднятыми кверху вдохновенными глазами; гвардейский поручик требовал
непременно, чтобы в глазах виден был Марс; гражданский сановник норовил так,
чтобы побольше было прямоты, благородства в лице и чтобы рука оперлась на
книгу, на которой бы четкими словами было написано: "Всегда стоял за
правду". Сначала художника бросали в пот такие требованья: все это нужно
было сообразить, обдумать, а между тем сроку давалось очень немного. Наконец
он добрался, в чем было дело, и уж не затруднялся нисколько. Даже из двух,
трех слов смекал вперед, кто чем хотел изобразить себя. Кто хотел Марса, он
в лицо совал Марса; кто метил в Байрона, он давал ему байроновское положенье
и поворот. Коринной ли, Ундиной, Аспазией ли желали быть дамы, он с большой
охотой соглашался на все и прибавлял от себя уже всякому вдоволь
благообразия, которое, как известно, нигде не подгадит и за что простят
иногда художнику и самое несходство. Скоро он уже сам начал дивиться чудной
быстроте и бойкости своей кисти. А писавшиеся, само собою разумеется, были в
восторге и провозглашали его гением.
Чартков сделался модным живописцем во всех отношениях. Стал ездить на
обеды, сопровождать дам в галереи и даже на гулянья, щегольски одеваться и
утверждать гласно, что художник должен принадлежать к обществу, что нужно
поддержать его званье, что художники одеваются как сапожники, не умеют
прилично вести себя, не соблюдают высшего тона и лишены всякой
образованности.