Портрет — Страница 16

Однако мсье Ноль... ах, как он
пишет! Какая необыкновенная кисть! Я нахожу, что у него даже больше
выраженья в лицах, нежели у Тициана. Вы не знаете мсье Ноля?
- Кто этот Ноль? - спросил художник.
- Мсье Ноль. Ах, какой талант! он написал с нее портрет, когда ей было
только двенадцать лет. Нужно, чтобы вы непременно у нас были. Lise, ты ему
покажи свой альбом. Вы знаете, что мы приехали с тем, чтобы сей же час
начали с нее портрет.
- Как же, я готов сию минуту.
И в один мгновенье придвинул он станок с готовым холстом, взял в руки
палитру, вперил глаз в бледное личико дочери. Если бы он был знаток
человеческой природы, он прочел бы на нем в одну минуту начало ребяческой
страсти к балам, начало тоски и жалоб на длинноту времени до обеда и после
обеда, желанья побегать в новом платье на гуляньях, тяжелые следы
безучастного прилежания к разным искусствам, внушаемого матерью для
возвышения души и чувств. Но художник видел в этом нежном личике одну только
заманчивую для кисти почти фарфоровую проэрачность тела, увлекательную
легкую томность, тонкую светлую шейку и аристократическую легкостъ стана. И
уже заранее готовился торжествовать, показать легкость и блеск своей кисти,
имевшей доселе дело только с жесткими чертами грубых моделей, с строгими
антиками и копиями кое-какие классических мастеров. Он уже представлял себе
в мыслях, как выйдет это легонькое личико.
- Знаете ли, - сказала дама с несколько даже трогательным выражением
лица, - я бы хотела... на ней теперь платье; я бы, признаюсь, не хотела,
чтобы она была в платье, к которому мы так привыкли; я бы хотела, чтоб она
была одета просто и сидела бы в тени зелени, в виду каких-нибудь полей,
чтобы стада вдали или роща... чтобы незаметно было, что она едет куда-нибудь
на бал или модный вечер. Наши балы, признаюсь, так убивают душу, так
умерщвляют остатки чувств... простоты, простоты чтобы было больше.
Увы! на лицах и матушки и дочери написано было, что они до того
исплясались на балах, что обе сделались чуть не восковыми.
Чартков принялся за дело, усадил оригинал, сообразил несколько все это
в голове; провел по воздуху кистью, мысленно устанавливая пункты; прищурил
несколько глаз, подался назад, взглянул издали - и в один час начал и кончил
подмалевку. Довольный ею, он принялся уже писать, работа его завлекла. Уже
он позабыл все, позабыл даже, что находится в присутствии аристократических
дам, начал даже выказывать иногда кое-какие художнические ухватки, произнося
вслух разные звуки, временами подпевая, как случается с художником,
погруженным всею душою в свое дело. Без всякой церемонии, одним движеньем
кисти заставлял он оригинал поднимать голову, который наконец начал сильно
вертеться и выражать совершенную усталость.