Портрет — Страница 25

С минуту, неподвижный и бесчувственный, стоял он посреди своей
великолепной мастерской. Весь состав, вся жизнь его была разбужена в одно
мгновение, как будто молодость возвратилась к нему, как будто потухшие искры
таланта вспыхнули снова. С очей его вдруг слетела повязка. Боже! и погубить
так безжалостно лучшие годы своей юности; истребить, погаситъ искру огня,
может быть, теплившегося в груди, может быть, развившегося бы теперь в
величии и красоте, может быть, также исторгнувшего бы слезы изумления и
благодарности! И погубить все это, погубить без всякой жалости! Казалось,
как будто в эту минуту разом и вдруг ожили в душе его те напряжения и
порывы, которые некогда были ему знакомы. Он схватил кисть и приблизился к
холсту. Пот усилия проступил на его лице; весь обратился он в одно желание и
загорелся одною мыслию: ему хотелось изобразить отпадшего ангела. Эта идея
была более всего согласна с состоянием его души. Но увы! фигуры его, позы,
группы, мысли ложились принужденно и несвязпо. Кисть его и воображение
слишком уже заключились в одну мерку, и бессильный порыв преступить границы
и оковы, им самим на себя наброшенные, уже отзывался неправильностию и
ошибкою. Он пренебрег утомительную, длинную лестницу постепенных сведений и
первых основных законов будущего великого. Досада его проникла. Он велел
вынесть прочь из своей мастерской все последние произведенья, все
безжизненные модные картинки, все портреты гусаров, дам и статских
советников. Заперся один в своей комнате, не велел никого впускать и весь
погрузился в работу. Как терпеливый юноша, как ученик, сидел он за своим
трудом. Но как беспощадно-неблагодарно было все то, что выходило из-под его
кисти! На каждом шагу он был останавливаем незнанием самых первоначальных
стихий; простой, незначащий механизм охлаждал весь порыв и стоял
неперескочимым порогом для воображения. Кисть невольно обращалась к
затверженным формам, руки складывались на один заученный манер, голова не
смела сделать необыкновенного поворота, даже самые складки платья отзывались
вытверженным и не хотели повиноваться и драпироваться на незнакомом
положении тела. И он чувствовал, он чувствовал и видел это сам!
"Но точно ли был у меня талант? - сказал он наконец, - не обманулся ли
я?" И, произнесши эти слова, он подошел к прежним своим произведениям,
которые работались когда-то так чисто, так бескорыстно, там, в бедной
лачужке на уединенном Васильевском острову, вдали людей, изобилия и всяких
прихотей. Он подошел теперь к ним и стал внимательно рассматривать их все, и
вместе с ними стала представать в его памяти вся прежняя бедная жизнь его.
"Да, - проговорил он отчаянно, - у меня был талант. Везде, на всем видны его
признаки и следы..."
Он остановился и вдруг затрясся всем телом: глаза его встретились с
неподвижно вперившимися на него глазами.