Портрет — Страница 22

Прежде он все-таки искал дать какое-нибудь новое
положение, поразить силою, эффектом. Теперь и это становилось ему скучно. Ум
уставал придумывать и обдумывать. Это было ему невмочь, да и некогда:
рассеянная жизнь и общество, где он старался сыграть ролъ светского
человека, - все это уносило его далеко от труда и мыслей. Кисть его хладела
и тупела, и он нечувствительно заключился в однообразные, определенные,
давно изношенные формы. Однообразные, холодные, вечно прибранные и, так
сказатъ, застегнутые лица чиновников, военных и штатских не много
представляли поля для кисти: она позабывала и великолепные драпировки, и
сильные движения, и страсти. О группах, о художественной драме, о высокой ее
завязке нечего было и говорить. Пред ним были только мундир, да корсет, да
фрак, пред которыми чувствует холод художник и падает всякое воображение.
Даже достоинств самых обыкновенных уже не было видно в его произведениях, а
между тем они все еще пользовались славою, хотя истинные знатоки и художники
только пожимали плечами, глядя на последние его работы. А некоторые, знавшие
Чарткова прежде, не могли понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого
признаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрасно старались
разгадать, какие образом может угаснуть дарованье в человеке, тогда как он
только что достигнул еще полного развития всех сил своих.
Но этих толков не слышал упоенный художник. Уже он начинал достигать
поры степенности ума и лет; стал толстеть и видимо раздаваться в ширину. Уже
в газетах и журналах читал он прилагательные: "почтенный наш Андрей
Петрович", "заслуженный наш Андрей Петрович". Уже стали ему предлагать по
службе почетные места, приглашать на экзамены, в комитеты. Уже он начинал,
как всегда случается в почетные лета, брать сильно сторону Рафаэля и
старинных художников, - не потому, что убедился вполне в их высоком
достоинстве, но потому, чтобы колоть ими в глаза молодых художников. Уже он
начинал, по обычаю всех, вступающих в такие лета, укорять без изъятья
молодежь в безнравственности и дурном направлении духа. Уже начинал он
верить, что все на свете делается просто, вдохновенья свыше нет и все
необходимо должно быть подвергнуто под один строгий порядок аккуратности и
однообразья. Одним словом, жизнь его уже коснулась тех лет, когда все,
дышащее порывом, сжимается в человеке, когда могущественный смычок слабее
доходит до души и не обвивается пронзительными звуками около сердца, когда
прикосновенье красоты уже не превращает девственных сил в огонь и пламя, но
все отгоревшие чувства становятся доступнее к звуку золота, вслушиваются
внимательней в его заманчивую музыку и мало-помалу нечувствительно позволяют
ей совершенно усыпить себя. Слава не может дать наслажденья тому, кто украл
ее, а не заслужил; она производит постоянный трепет только в достойном ее.