Портрет — Страница 26

Это был тот необыкновенный портрет,
который он купил на Щукином дворе. Все время он был закрыт, загроможден
другими картинами и вовсе вышел у него из мыслей. Теперь же, как нарочно,
когда были вынесены все модные портреты и картины, наполнявшие мастерскую,
он выглянул наверх вместе с прежними произведениями его молодости. Как
вспомнил он всю странную его историю, как вспомнил, что некоторым образом
он, этот странный портрет, был причиной его превращенья, что денежный клад,
полученный им таким чудесным образом, родил в нем все суетные побужденья,
погубившие его талант, - почти бешенство готово было ворваться к нему в
душу. Он в ту ж минуту велел вынести прочь ненавистный портрет. Но душевное
волненье оттого не умирилось: все чувства и весь состав были потрясены до
дна, и он узнал ту ужасную муку, которая, как поразительное исключение,
является иногда в природе, когда талант слабый силится выказаться в
превышающем его размере и не может выказаться; ту муку, которая в юноше
рождает великое, но в перешедшем за грань мечтаний обращается в бесплодную
жажду; ту страшную муку, которая делает человека способным на ужасные
злодеяния. Им овладела ужасная зависть, зависть до бешенства. Желчь
проступала у него на лице, когда он видел произведение, носившее печать
таланта. Он скрежетал зубами и пожирал его взором василиска. В душе его
возродилось самое адское намерение, какое когда-либо питал человек, и с
бешеною силою бросился он приводить его в исполнение. Он начал скупать все
лучшее, что только производило художество. Купивши картину дорогою ценою,
осторожно приносил в свою комнату и с бешенством тигра на нее кидался, рвал,
разрывал ее, изрезывал в куски и топтал ногами, сопровождая смехом
наслажденья. Бесчисленные собранные им богатства доставляли ему все средства
удовлетворять этому адскому желанию. Он развязал все свои золотые мешки и
раскрыл сундуки. Никогда ни одно чудовище невежества не истребило столько
прекрасных произведений, сколько истребил этот свирепый мститель. На всех
аукционах, куда только показывался он, всякий заранее отчаивался в
приобретении художественного создания. Казалось, как будто разгневанное небо
нарочно послало в мир этот ужасный бич, желая отнять у него всю его
гармонию. Эта ужасная страсть набросила какой-то страшный колорит на него:
вечная желчь присутствовала на лице его. Хула на мир и отрицание
изображалось само собой в чертах его. Казалось, в нем олицетворился тот
страшный демон, которого идеально изобразил Пушкин. Кроме ядовитого слова и
вечного порицанья, ничего не произносили его уста. Подобно какой-то гарпии,
попадался он на улице, и все его даже знакомые, завидя его издали, старались
увернуться и избегнуть такой встречи, говоря, что она достаточна отравить
потом весь день.