«Мертвые души. Том первый.»

Не беспокойтесь, а прикажите только вашей девке
повысушить и вычистить мое платье.
- Слышишь, Фетинья! - сказала хозяйка, обратясь к женщине, выходившей
на крыльцо со свечою, которая успела уже притащить перину и, взбивши ее с
обоих боков руками, напустила целый потоп перьев по всей комнате. - Ты
возьми ихний-то кафтан вместе с исподним и прежде просуши их перед огнем,
как делывали покойнику барину, а после перетри и выколоти хорошенько.
- Слушаю, сударыня! - говорила Фетинья, постилая сверх перины простыню
и кладя подушки.
- Ну, вот тебе постель готова, - сказала хозяйка. - Прощай, батюшка,
желаю покойной ночи. Да не нужно ли еще чего? Может, ты привык, отец мой,
чтобы кто-нибудь почесал на ночь пятки? Покойник мой без этого никак не
засыпал.
Но гость отказался и от почесывания пяток. Хозяйка вышла, и он тот же
час поспешил раздеться, отдав Фетинье всю снятую с себя сбрую, как верхнюю,
так и нижнюю, и Фетинья, пожелав также с своей стороны покойной ночи,
утащила эти мокрые доспехи. Оставшись один, он не без удовольствия взглянул
на свою постель, которая была почти до потолка. Фетинья, как видно, была
мастерица взбивать перины. Когда, подставивши стул, взобрался он на постель,
она опустилась под ним почти до самого пола, и перья, вытесненные им из
пределов, разлетелись во все углы комнаты. Погасив свечу, он накрылся
ситцевым одеялом и, свернувшись под ним кренделем, заснул в ту же минуту.
Проснулся на другой лень он уже довольно поздним утром. Солнце сквозь окно
блистало ему прямо в глаза, и мухи, которые вчера спали спокойно на стенах и
на потолке, все обратились к нему: одна села ему на губу, другая на ухо,
третья норовила как бы усесться на самый глаз, ту же, которая имела
неосторожность подсесть близко к носовой ноздре, он потянул впросонках в
самый нос, что заставило его крепко чихнуть, - обстоятельство, бывшее
причиною его пробуждения. Окинувши взглядом комнату, он теперь заметил, что
на картинах не все были птицы: между ними висел портрет Кутузова и писанный
масляными красками какой-то старик с красными обшлагами на мундире, как
нашивали при Павле Петровиче. Часы опять испустили шипение и пробили десять;
в дверь выглянуло женское лицо и в ту же минуту спряталось, ибо Чичиков,
желая получше заснуть, скинул с себя совершенно все. Выглянувшее лицо
показалось ему как будто несколько знакомо. Он стал припоминать себе: кто бы
это был, и наконец вспомнил, что это была хозяйка. Он надел рубаху; платье,
уже высушенное и вычищенное, лежало возле него. Одевшись, подошел он к
зеркалу и чихнул опять так громко, что подошедший в это время к окну
индейский петух - окно же было очень близко от земли - заболтал ему что-то
вдруг и весьма скоро на своем странном языке, вероятно "желаю
здравствовать", на что Чичиков сказал ему дурака.