Мертвые души. Том первый. — Страница 60

"Экой скверный барин! - думал про себя Селифан. - Я еще не видал такого
барина. То есть плюнуть бы ему за это! Ты лучше человеку не дай есть, а коня
ты должен кормить, потому что конь любит овес. Это его продовольство: что,
примером, нам кошт, то для него овес, он его продовольство".
Кони тоже, казалось, думали невыгодно об Ноздреве: не только гнедой и
Заседатель, но и сам чубарый был не в духе. Хотя ему на часть и доставался
всегда овес потуже и Селифан не иначе всыпал ему в корыто, как сказавши
прежде: "Эх ты, подлец!" - но, однако ж, это все-таки был овес, а не простое
сено, он жевал его с удовольствием и часто засовывал длинную морду свою в
корытца к товарищам поотведать, какое у них было продовольствие, особливо
когда Селифана не было в конюшне, но теперь одно сено... нехорошо; все были
недовольны.
Но скоро все недовольные были прерваны среди излияний своих внезапным и
совсем неожиданным образом. Все, не исключая и самого кучера, опомнились и
очнулись только тогда, когда на них наскакала коляска с шестериком коней и
почти над головами их раздалися крик сидевших в коляске дам, брань и угрозы
чужого кучера: "Ах ты мошенник эдакой; ведь я тебе кричал в голос:
сворачивай, ворона, направо! Пьян ты, что ли?" Селифан почувствовал свою
оплошность, но так как русский человек не любит сознаться перед другим, что
он виноват, то тут же вымолвил он, приосанясь: "А ты что так расскакался?
глаза-то свои в кабаке заложил, что ли?" Вслед за сим он принялся отсаживать
назад бричку, чтобы высвободиться таким образом из чужой упряжи, но не
тут-то было, все перепуталось. Чубарый с любопытством обнюхивал новых своих
приятелей, которые очутились по обеим сторонам его. Между тем сидевшие в
коляске дамы глядели на все это с выражением страха в лицах. Одна была
старуха, другая молоденькая, шестнадцатилетняя, с золотистыми волосами
весьма ловко и мило приглаженными на небольшой головке. Хорошенький овал
лица ее круглился, как свеженькое яичко, и, подобно ему, белел какою-то
прозрачною белизною, когда свежее, только что снесенное, оно держится против
света в смуглых руках испытующей его ключницы и пропускает сквозь себя лучи
сияющего солнца; ее тоненькие ушки также сквозили, рдея проникавшим их
теплым светом. При этом испуг в открытых, остановившихся устах, на глазах
слезы - все это в ней было так мило, что герой наш глядел на нее несколько
минут, не обращая никакого внимания на происшедшую кутерьму между лошадьми и
кучерами. "Отсаживай, что ли, нижегородская ворона!" - кричал чужой кучер.
Селифан потянул поводья назад, чужой кучер сделал то же, лошади несколько
попятились назад и потом опять сшиблись, переступивши постромки.