Мертвые души. Том первый. — Страница 82

Отец
послал ей на дорогу проклятие, а преследовать не заботился. В доме стало еще
пустее. Во владельце стала заметнее обнаруживаться скупость, сверкнувшая в
жестких волосах его седина, верная подруга ее, помогла ей еще более
развиться; учитель-француз был отпущен, потому что сыну пришла пора на
службу; мадам была прогнана, потому что оказалась не безгрешною в похищении
Александры Степановны; сын, будучи отправлен в губернский город, с тем чтобы
узнать в палате, по мнению отца, службу существенную, определился вместо
того в полк и написал к отцу уже по своем определении, прося денег на
обмундировку; весьма естественно, что он получил на это то, что называется в
простонародии шиш. Наконец последняя дочь, остававшаяся с ним в доме,
умерла, и старик очутился один сторожем, хранителем и владетелем своих
богатств. Одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно,
имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее;
человеческие чувства, которые и без того не были в нем глубоки, мелели
ежеминутно, и каждый день что-нибудь утрачивалось в этой изношенной
развалине. Случись же под такую минуту, как будто нарочно в подтверждение
его мнения о военных, что сын его проигрался в карты; он послал ему от души
свое отцовское проклятие и никогда уже не интересовался знать, существует ли
он на свете, или нет. С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец
остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено
бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части
хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он
собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые
приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались,
торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть
разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было
ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться:
они обращались в пыль. Он уже позабывал сам, сколько у него было чего, и
помнил только, в каком месте стоял у него в шкафу графинчик с остатком
какой-нибудь настойки, на котором он сам сделал наметку, чтобы никто
воровским образом ее не выпил, да где лежало перышко или сургучик. А между
тем в хозяйстве доход собирался по-прежнему: столько же оброку должен был
принесть мужик, таким же приносом орехов обложена была всякая баба, столько
же поставов холста должна была наткать ткачиха, - все это сваливалось в
кладовые, и все становилось гниль и прореха, и сам он обратился наконец в
какую-то прореху на человечестве. Александра Степановна как-то приезжала
раза два с маленьким сынком, пытаясь, нельзя ли чего-нибудь получить; видно,
походная жизнь с штабс-ротмистром не была так привлекательна, какою казалась
до свадьбы.