Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 27

Тетка покойного деда рассказывала, -- а женщине,
сами знаете, легче поцеловаться с чертом, не во гнев будь
сказано, нежели назвать кого красавицею, -- что полненькие щеки
козачки были свежи и ярки, как мак самого тонкого розового
цвета, когда, умывшись божьею росою, горит он, распрямляет
листики и охорашивается перед только что поднявшимся солнышком;
что брови словно черные шнурочки, какие покупают теперь для
крестов и дукатов девушки наши у проходящих по селам с
коробками москалей, ровно нагнувшись, как будто гляделись в
ясные очи; что ротик, на который глядя облизывалась тогдашняя
молодежь, кажись, на то и создан был, чтобы выводить соловьиные
песни; что волосы ее, черные, как крылья ворона, и мягкие, как
молодой лен (тогда еще девушки наши не заплетали их в дрибушки,
перевивая красивыми, ярких цветов синдячками), падали курчавыми
кудрями на шитый золотом кунтуш. Эх, не доведи господь
возглашать мне больше на крылосе аллилуйя, если бы, вот тут же,
не расцеловал ее, несмотря на то что седь пробирается по всему
старому лесу, покрывающему мою макушку, и под боком моя
старуха, как бельмо в глазу. Ну, если где парубок и девка живут
близко один от другого... сами знаете, что выходит. Бывало, ни
свет ни заря, подковы красных сапогов и приметны на том месте,
где раздобаривала Пидорка с своим Петрусем. Но все бы Коржу и в
ум не пришло что-нибудь недоброе, да раз -- ну, это уже и
видно, что никто другой, как лукавый дернул, -- вздумалось
Петрусю, не обсмотревшись хорошенько в сенях, влепить поцелуй,
как говорят, от всей души, в розовые губки козачки, и тот же
самый лукавый, -- чтоб ему, собачьему сыну, приснился крест
святой! -- настроил сдуру старого хрена отворить дверь хаты.
Одеревенел Корж, разинув рот и ухватясь рукою за двери.
Проклятый поцелуй, казалось, оглушил его совершенно. Ему
почудился он громче, чем удар макогона об стену, которым
обыкновенно в наше время мужик прогоняет кутъю, за неимением
фузеи и пороха.
Очнувшись, снял он со стены дедовскую нагайку и уже-хотел
было покропить ею спину бедного Петра, как откуда ни возьмись
шестилетний брат Пидоркин, Ивась, прибежал и в испуге схватил
ручонками его за ноги, закричав: "Тятя, тятя! не бей Петруся!"
Что прикажешь делать? у отца сердце не каменное: повесивши
нагайку на стену, вывел он его потихоньку из хаты: "Если ты мне
когда-нибудь покажешься в хате или хоть только под окнами, то
слушай, Петро: ей-богу, пропадут черные усы, да и оселедец
твой, вот уже он два раза обматывается около уха, не будь я
Терентий Корж, если не распрощается с твоею макушей!" Сказавши
это, дал он ему легонькою рукою стусана в затылок, так что
Петрусь, невзвидя земли, полетел стремглав.