Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 29

Я думаю, куры так не дожидаются той поры, когда баба
вынесет им хлебных зерен, как дожидался Петрусь вечера. То и
дело что смотрел, не становится ли тень от дерева длиннее, не
румянится ли понизившееся солнышко, -- и что далее, тем
нетерпеливей. Экая долгота! видно, день божий потерял
где-нибудь конец свой. Вот уже и солнца нет. Небо только
краснеет на одной стороне. И оно уже тускнет. В поле становится
холодней. Примеркает, примеркает и -- смерклось. Насилу! С
сердцем, только что не хотевшим выскочить из груди, собрался он
в дорогу и бережно спустился густым лесом в глубокий яр,
называемый Медвежьим оврагом. Басаврюк уже поджидал там. Темно,
хоть в глаза выстрели. Рука об руку пробирались они по топким
болотам, цепляясь за густо разросшийся терновник и спотыкаясь
почти на каждом шагу. Вот и ровное место. Огляделся Петро:
никогда еще не случалось ему заходить сюда. Тут остановился и
Басаврюк.
-- Видишь ли ты, стоят перед тобою три пригорка? Много
будет на них цветов разных; но сохрани тебя нездешняя сила
вырвать хоть один. Только же зацветет папоротник, хватай его и
не оглядывайся, что бы тебе позади ни чудилось.
Петро хотел было спросить... глядь -- и нет уже его.
Подошел к трем пригоркам; где же цветы? Ничего не видать. Дикий
бурьян чернел кругом и глушил все своею густотою. Но вот
блеснула на небе зарница, и перед ним показалась целая гряда
цветов, все чудных, все невиданных; тут же и простые листья
папоротника. Поусомнился Петро и в раздумье стал перед ними,
подпершись обеими руками в боки.
-- Что тут за невидальщина? десять раз на день, случается,
видишь это зелье; какое ж тут диво? Не вздумала ли дьявольская
рожа посмеяться?
Глядь, краснеет маленькая цветочная почка и, как будто
живая, движется. В самом деле, чудно! Движется и становится все
больше, больше и краснеет, как горячий уголь. Вспыхнула
звездочка, что-то тихо затрещало, и цветок развернулся перед
его очами, словно пламя, осветив и другие около себя.
"Теперь пора!" -- подумал Петро и протянул руку. Смотрит,
тянутся из-за него сотни мохнатых рук также к цветку, а позади
его что-то перебегает с места на место. Зажмурив глаза, дернул
он за стебелек, и цветок остался в его руках. Все утихло. На
пне показался сидящим Басаврюк, весь синий, как мертвец. Хоть
бы пошевелился одним пальцем. Очи недвижно уставлены на что-то,
видимое ему одному только; рот вполовину разинут, и ни ответа.
Вокруг не шелохнет. Ух, страшно!.. Но вот послышался свист, от
которого захолонуло у Петра внутри, и почудилось ему, будто
трава зашумела, цветы начали между собою разговаривать голоском
тоненьким, будто серебряные колокольчики; деревья загремели
сыпучею бранью... Лицо Басаврюка вдруг ожило; очи сверкнули.