Вечера на хуторе близ Диканьки, часть первая — Страница 36

-- Галю!
Галю! ты спишь или не хочешь ко мне выйти? Ты боишься, верно,
чтобы нас кто не увидел, или не хочешь, может быть, показать
белое личико на холод! Не бойся: никого нет. Вечер тепел. Но
если бы и показался кто, я прикрою тебя свиткою, обмотаю своим
поясом, закрою руками тебя -- и никто нас не увидит. Но если бы
и повеяло холодом, я прижму тебя поближе к сердцу, отогрею
поцелуями, надену шапку свою на твои беленькие ножки. Сердце
мое, рыбка моя, ожерелье! выгляни на миг. Просунь сквозь
окошечко хоть белую ручку свою... Нет, ты не спишь, гордая
дивчина! -- проговорил он громче и таким голосом, какие
выражает себя устыдившийся мгновенного унижения. -- Тебе любо
издеваться надо мною, прощай!
Тут он отворотился, засунул набекрень свою шапку и гордо
отошел от окошка, тихо перебирая струны бандуры. Деревянная
ручка у двери в это время завертелась: дверь распахнулась со
скрытом, и девушка на поре семнадцатой весны, обвитая
сумерками, робко оглядываясь и не выпуская деревянной ручки,
переступила через порог. В полуясном мраке горели приветно,
будто звездочки, ясные очи; блистало красное коралловое
монисто, и от орлиных очей парубка не могла укрыться даже
краска, стыдливо вспыхнувшая на щепах ее.
-- Какой же ты нетерпеливый, -- говорила она ему
вполголоса. -- Уже и рассердился! Зачем выбрал ты такое время:
толпа народу шатается то и дело по улицам... Я вся дрожу...
-- О, не дрожи, моя красная калиночка! Прижмись ко мне
покрепче! -- говорил парубок, обнимая ее, отбросив бандуру,
висевшую на длинном ремне у него на шее, и садясь вместе с нею
у дверей хаты. -- Ты знаешь, что мне и часу не видать тебя
горько.
-- Знаешь ли, что я думаю? -- прервала девушка, задумчиво
уставив в него свои очи. -- Мне все что-то будто на ухо шепчет,
что вперед нам не видаться так часто. Недобрые у вас люди:
девушки все глядят так завистливо, а парубки... Я примечаю
даже, что мать моя с недавней поры стала суровее приглядывать
за мною. Признаюсь, мне веселее у чужих было.
Какое-то движение тоски выразилось на лице ее при
последних словах.
-- Два месяца только в стороне родной, и уже соскучилась!
Может, и я надоел тебе?
-- О, ты мне не надоел, -- молвила она, усмехнувшись. -- Я
тебя люблю, чернобровый козак! За то люблю, что у тебя карие
очи, и как поглядишь ты ими -- у меня как будто на душе
усмехается: и весело и хорошо ей; что приветливо моргаешь ты
черным усом своим; что ты идешь по улице, поешь и играешь на
бандуре, и любо слушать тебя.
-- О моя Галя! -- вскрикнул парубок, целуя и прижимая ее
сильнее к груди своей.
-- Постой! полно, Левко. Скажи наперед, говорил ли ты с
отцом своим?
-- Что? -- сказал он, будто проснувшись.