«Шинель»

Один кто-то, движимый состраданием, решился, по крайней мере,
помочь Акакию Акакиевичу добрым советом, сказавши, чтоб он поспел не к
квартальному, потому что хоть и может случиться, что квартальный, желая
заслужить одобрение начальства, отыщет каким-нибудь образом шинель, но
шинель все-таки останется в полиции, если он не представит законных
доказательств, что она принадлежит ему; а лучше всего, чтобы он обратился к
одному значительному лицу, что значительное лицо, спишась и сносясь с кем
следует, может заставить успешнее идти дело. Нечего делать, Акакий Акакиевич
решился идти к значительному лицу. Какая именно и в чем состояла должность
значительного лица, это осталось до сих пор неизвестным. Нужно знать, что
одно значительное лицо недавно сделался значительным лицом, а до того
времени он был незначительным лицом. Впрочем, место его и теперь не
почиталось значительным в сравнении с другими, еще значительнейшими. Но
всегда найдется такой круг людей, для которых незначительное в глазах прочих
есть уже значительное. Впрочем, он старался усилить значительность многими
другими средствами, именно: завел, чтобы низшие чиновники встречали его еще
на лестнице, когда он приходил в должность; чтобы к нему являться прямо
никто не смел, а чтоб шло все порядком строжайшим: коллежский регистратор
докладывал бы губернскому секретарю, губернский секретарь - титулярному или
какому приходилось другому, и чтобы уже, таким образом, доходило дело до
него. Так уж на святой Руси все заражено подражанием, всякий дразнит и
корчит своего начальника. Говорят даже, какой-то титулярный советник, когда
сделали его правителем какой-то отдельной небольшой канцелярии, тотчас же
отгородил себе особенную комнату, назвавши ее "комнатой присутствия", и
поставил у дверей каких-то капельдинеров с красными воротниками, в галунах,
которые брались за ручку дверей и отворяли ее всякому приходившему, хотя в
"комнате присутствия" насилу мог уставиться обыкновенный письменный стол.
Приемы и обычаи значительного лица были солидны и величественны, но не
многосложны. Главным основанием его системы была строгость. "Строгость,
строгость и - строгость", - говаривал он обыкновенно и при последнем слове
обыкновенно смотрел очень значительно в лицо тому, которому говорил. Хотя,
впрочем, этому и не было никакой причины, потому что десяток чиновников,
составлявших весь правительственный механизм канцелярии, и без того был в
надлежащем страхе; завидя его издали, оставлял уже дело и ожидал стоя
ввытяжку, пока начальник пройдет через комнату. Обыкновенный разговор его с
низшими отзывался строгостью и состоял почти из трех фраз: "Как вы смеете?
Знаете ли вы, с кем говорите? Понимаете ли, кто стоит перед вами?" Впрочем,
он был в душе добрый человек, хорош с товарищами, услужлив, но генеральский
чин совершенно сбил его с толку.