«Шинель»

Акакий Акакиевич шел в
веселом расположении духа, даже подбежал было вдруг, неизвестно почему, за
какою-то дамою, которая, как молния, прошла мимо и у которой всякая часть
тела была исполнена необыкновенного движения. Но, однако ж, он тут же
остановился и пошел опять по-прежнему очень тихо, подивясь даже сам
неизвестно откуда взявшейся рыси. Скоро потянулись перед ним те пустынные
улицы, которые даже и днем не так веселы, а тем более вечером. Теперь они
сделались еще глуше и уединеннее: фонари стали мелькать реже - масла, как
видно, уже меньше отпускалось; пошли деревянные домы, заборы; нигде ни души;
сверкал только один снег по улицам, да печально чернели с закрытыми ставнями
заснувшие низенькие лачужки. Он приблизился к тому месту, где перерезывалась
улица бесконечною площадью с едва видными на другой стороне ее домами,
которая глядела страшною пустынею.
Вдали, бог знает где, мелькал огонек в какой-то будке, которая казалась
стоявшею на краю света. Веселость Акакия Акакиевича как-то здесь значительно
уменьшилась. Он вступил на площадь не без какой-то невольной боязни, точно
как будто сердце его предчувствовало что-то недоброе. Он оглянулся назад и
по сторонам: точное море вокруг него. "Нет, лучше и не глядеть", - подумал и
шел, закрыв глаза, и когда открыл их, чтобы узнать, близко ли конец площади,
увидел вдруг, что перед ним стоят почти перед носом какие-то люди с усами,
какие именно, уж этого он не мог даже различить. У него затуманило в глазах
и забилось в груди. "А ведь шинель-то моя!" - сказал один из них громовым
голосом, схвативши его за воротник. Акакий Акакиевич хотел было уже
закричать "караул", как другой приставил ему к самому рту кулак величиною в
чиновничью голову, примолвив: "А вот только крикни!" Акакий Акакиевич
чувствовал только, как сняли с него шинель, дали ему пинка поленом, и он
упал навзничь в снег и ничего уж больше не чувствовал. Чрез несколько минут
он опомнился и поднялся на ноги, но уж никого не было. Он чувствовал, что в
поле холодно и шинели нет, стал кричать, но голос, казалось, и не думал
долетать до концов площади. Отчаянный, не уставая кричать, пустился он
бежать через площадь прямо к будке, подле которой стоял будочник и, опершись
на свою алебарду, глядел, кажется, с любопытством, желая знать, какого черта
бежит к нему издали и кричит человек. Акакий Акакиевич, прибежав к нему,
начал задыхающимся голосом кричать, что он спит и ни за чем не смотрит, не
видит, как грабят человека. Будочник отвечал, что он не видал ничего, что
видел, как остановили его среди площади какие-то два человека, да думал, что
то были его приятели; а что пусть он, вместо того чтобы понапрасну
браниться, сходит завтра к надзирателю, так надзиратель отыщет, кто взял
шинель. Акакий Акакиевич прибежал домой в совершенном беспорядке: волосы,
которые еще водились у него в небольшом количестве на висках и затылке,
совершенно растрепались; бок и грудь и все панталоны были в снегу.