«Шинель»

Вмиг надуло ему в
горло жабу, и добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова;
весь распух и слег в постель. Так сильно иногда бывает надлежащее
распеканье! На другой же день обнаружилась у него сильная горячка. Благодаря
великодушному вспомоществованию петербургского климата болезнь пошла
быстрее, чем можно было ожидать, и когда явился доктор, то он, пощупавши
пульс, ничего не нашелся сделать, как только прописать припарку, единственно
уже для того, чтобы больной не остался без благодетельной помощи медицины; а
впрочем, тут же объявил ему чрез полтора суток непременный капут. После чего
обратился к хозяйке и сказал: "А вы, матушка, и времени даром не теряйте,
закажите ему теперь же сосновый гроб, потому что дубовый будет для него
дорог". Слышал ли Акакий Акакиевич эти произнесенные роковые для него слова,
а если и слышал, произвели ли они на него потрясающее действие, пожалел ли
он о горемычной своей жизни, - ничего это не известно, потому что он
находился все время в бреду и жару. Явления, одно другого страннее,
представлялись ему беспрестанно: то видел он Петровича и заказывал ему
сделать шинель с какими-то западнями для воров, которые чудились ему
беспрестанно под кроватью, и он поминутно призывал хозяйку вытащить у него
одного вора даже из-под одеяла; то спрашивал, зачем висит перед ним старый
капот его, что у него есть новая шинель; то чудилось ему, что он стоит перед
генералом, выслушивая надлежащее распеканье, и приговаривает: "Виноват, ваше
превосходительство!" - то, наконец, даже сквернохульничал, произнося самые
страшные слова, так что старушка хозяйка даже крестилась, отроду не слыхав
от него ничего подобного, тем более что слова эти следовали непосредственно
за слогом "ваше превосходительство". Далее он говорил совершенную
бессмыслицу, так что ничего нельзя было понять; можно было только видеть,
что беспорядочные слова и мысли ворочались около одной и той же шинели.
Наконец бедный Акакий Акакиевич испустил дух. Ни комнаты, ни вещей его не
опечатывали, потому что, во-первых, не было наследников, а во-вторых,
оставалось очень немного наследства, именно: пучок гусиных перьев, десть
белой казенной бумаги, три пары носков, две-три пуговицы, оторвавшиеся от
панталон, и уже известный читателю капот. Кому все это досталось, бог знает:
об этом, признаюсь, даже не интересовался рассказывающий сию повесть. Акакия
Акакиевича свезли и похоронили. И Петербург остался без Акакия Акакиевича,
как будто бы в нем его и никогда не было.