«Шинель»

Акакий Акакиевич
уже заблаговременно почувствовал надлежащую робость, несколько смутился и,
как мог, сколько могла позволить ему свобода языка, изъяснил с прибавлением
даже чаще, чем в другое время, частиц "того", что была-де шинель совершенно
новая, и теперь ограблен бесчеловечным образом, и что он обращается к нему,
чтоб он ходатайством своим как-нибудь того, списался бы с господином
обер-полицмейстером или другим кем и отыскал шинель. Генералу, неизвестно
почему, показалось такое обхождение фамильярным.
- Что вы, милостивый государь, - продолжал он отрывисто, - не знаете
порядка? куда вы зашли? не знаете, как водятся дела? Об этом вы должны были
прежде подать просьбу в канцелярию; она пошла бы к столоначальнику, к
начальнику отделения, потом передана была бы секретарю, а секретарь доставил
бы ее уже мне...
- Но, ваше превосходительство, - сказал Акакий Акакиевич, стараясь
собрать всю небольшую горсть присутствия духа, какая только в нем была, и
чувствуя в то же время, что он вспотел ужасным образом, - я ваше
превосходительство осмелился утрудить потому, что секретари того...
ненадежный народ...
- Что, что, что? - сказал значительное лицо.- Откуда вы набрались
такого духу? откуда вы мыслей таких набрались? что за буйство такое
распространилось между молодыми людьми против начальников и высших!
Значительное лицо, кажется, не заметил, что Акакию Акакиевичу забралось
уже за пятьдесят лет. Стало быть, если бы он и мог назваться молодым
человеком, то разве только относительно, то есть в отношении к тому, кому
уже было за семьдесят лет.
- Знаете ли вы, кому это говорите? понимаете ли вы, кто стоит перед
вами? понимаете ли вы это, понимаете ли это? я вас спрашиваю.
Тут он топнул ногою, возведя голос до такой сильной ноты, что даже и не
Акакию Акакиевичу сделалось бы страшно. Акакий Акакиевич так и обмер,
пошатнулся, затрясся всем телом и никак не мог стоять: если бы не подбежали
тут же сторожа поддержать его, он бы шлепнулся на пол; его вынесли почти без
движения. А значительное лицо, довольный тем, что эффект превзошел даже
ожидание, и совершенно упоенный мыслью, что слово его может лишить даже
чувств человека, искоса взглянул на приятеля, чтобы узнать, как он на это
смотрит, и не без удовольствия увидел, что приятель его находился в самом
неопределенном состоянии и начинал даже с своей стороны сам чувствовать
страх.
Как сошел с лестницы, как вышел на улицу, ничего уж этого не помнил
Акакий Акакиевич. Он не слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще
так сильно распечен генералом, да еще и чужим. Он шел по вьюге, свистевшей в
улицах, разинув рот, сбиваясь с тротуаров; ветер, по петербургскому обычаю,
дул на него со всех четырех сторон, из всех переулков.