«Шинель»

Хотя, конечно, он знал, что
за Петровичем водилась блажь заломить вдруг черт знает какую непомерную
цену, так что уж, бывало, сама жена не могла удержаться, чтобы не
вскрикнуть: "Что ты с ума сходишь, дурак такой! В другой раз ни за что
возьмет работать, а теперь разнесла его нелегкая запросить такую цену, какой
и сам не стоит". Хотя, конечно, он знал, что Петрович и за восемьдесят
рублей возьмется сделать; однако все же откуда взять эти восемьдесят рублей?
Еще половину можно бы найти: половина бы отыскалась; может быть, даже
немножко и больше; но где взять другую половину?.. Но прежде читателю должно
узнать, где взялась первая половина. Акакий Акакиевич имел обыкновение со
всякого истрачиваемого рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек,
запертый на ключ, с прорезанною в крышке дырочкой для бросания туда денег.
По истечении всякого полугода он ревизовал накопившуюся медную сумму и
заменял ее мелким серебром. Так продолжал он с давних пор, и, таким образом,
в продолжении нескольких лет оказалось накопившейся суммы более чем на сорок
рублей. Итак, половина была в руках; но где же взять другую половину? Где
взять другие сорок рублей? Акакий Акакиевич думал, думал и решил, что нужно
будет уменьшить обыкновенные издержки, хотя, по крайней мере, в продолжение
одного года: изгнать употребление чаю по вечерам, не зажигать по вечерам
свечи, а если что понадобится делать, идти в комнату к хозяйке и работать
при ее свечке; ходя по улицам, ступать как можно легче и осторожнее, по
камням и плитам, почти на цыпочках, чтобы таким образом не истереть
скоровременно подметок; как можно реже отдавать прачке мыть белье, а чтобы
не занашивалось, то всякий раз, приходя домой, скидать его и оставаться в
одном только демикотоновом халате, очень давнем и щадимом даже самим
временем. Надобно сказать правду, что сначала ему было несколько трудно
привыкнуть к таким ограничениям, но потом как-то привыклось и пошло на лад;
даже он совершенно приучился голодать по вечерам; но зато он питался
духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели. С этих пор как
будто самое существование его сделалось как-то полнее, как будто бы он
женился, как будто какой-то другой человек присутствовал с ним, как будто он
был не один, а какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить
вместе жизненную дорогу, - и подруга эта была не кто другая, как та же
шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу. Он сделался как-то
живее, даже тверже характером, как человек, который уже определил и поставил
себе цель. С лица и с поступков его исчезло само собою сомнение,
нерешительность - словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь
порою показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие и
отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник? Размышления об
этом чуть не навели на него рассеянности.