«Шинель»

Петрович прищурил на него очень пристально свой единственный
глаз, и Акакий Акакиевич невольно выговорил:
- Здравствуй, Петрович!
- Здравствовать желаю, судырь, - сказал Петрович и покосил свой глаз на
руки Акакия Акакиевича, желая высмотреть, какого рода добычу тот нес.
- А я вот к тебе, Петрович, того...
Нужно знать, что Акакий Акакиевич изъяснялся большею частью предлогами,
наречиями и, наконец, такими частицами, которые решительно не имеют никакого
значения. Если же дело было очень затруднительно, то он даже имел
обыкновение совсем не оканчивать фразы, так что весьма часто, начавши речь
словами: "Это, право, совершенно того..." - а потом уже и ничего не было, и
сам он позабывал, думая, что все уже выговорил.
- Что ж такое? - сказал Петрович и обсмотрел в то же время своим
единственным глазом весь вицмундир его, начиная с воротника до рукавов,
спинки, фалд и петлей, - что все было ему очень знакомо, потому что было
собственной его работы. Таков уж обычай у портных: это первое, что он
сделает при встрече.
- А я вот того, Петрович... шинель-то, сукно... вот видишь, везде в
других местах, совсем крепкое, оно немножко запылилось, и кажется, как будто
старое, а оно новое, да вот только в одном месте немного того... на спине,
да еще вот на плече одном немного попротерлось, да вот на этом плече
немножко - видишь, вот и все. И работы немного...
Петрович взял капот, разложил его сначала на стол, рассматривал долго,
покачал головою и полез рукою на окно за круглой табакеркой с портретом
какого-то генерала, какого именно, неизвестно, потому что место, где
находилось лицо, было проткнуто пальцем и потом заклеено четвероугольным
лоскуточком бумажки. Понюхав табаку, Петрович растопырил капот на руках и
рассмотрел его против света и опять покачал головою. Потом обратил его
подкладкой вверх и вновь покачал, вновь снял крышку с генералом, заклеенным
бумажкой, и, натащивши в нос табаку, закрыл, спрятал табакерку и наконец
сказал:
- Нет, нельзя поправить: худой гардероб!
У Акакия Акакиевича при этих словах екнуло сердце.
- Отчего же нельзя, Петрович? - сказал он почти умоляющим голосом
ребенка, - ведь только всего что на плечах поистерлось, ведь у тебя есть же
какие-нибудь кусочки...
- Да кусочки-то можно найти, кусочки найдутся, - сказал Петрович, - да
нашить-то нельзя: дело совсем гнилое, тронешь иглой - а вот уж оно и ползет.
- Пусть ползет, а ты тотчас заплаточку.
- Да заплаточки не на чем положить, укрепиться ей не за что, подержка
больно велика. Только слава что сукно, а подуй ветер, так разлетится.
- Ну, да уж прикрепи. Как же этак, право, того!..
- Нет, - сказал Петрович решительно, - ничего нельзя сделать. Дело
совсем плохое.