«Шинель»

Сначала он назывался просто Григорий и был крепостным человеком у
какого-то барина; Петровичем он начал называться с тех пор, как получил
отпускную и стал попивать довольно сильно по всяким праздникам, сначала по
большим, а потом, без разбору, по всем церковным, где только стоял в
календаре крестик. С этой стороны он был верен дедовским обычаям, и, споря с
женой, называл ее мирскою женщиной и немкой. Так как мы уже заикнулись про
жену, то нужно будет и о ней сказать слова два; но, к сожалению, о ней не
много было известно, разве только то, что у Петровича есть жена, носит даже
чепчик, а не платок; но красотою, как кажется, она не могла похвастаться; по
крайней мере, при встрече с нею одни только гвардейские солдаты заглядывали
ей под чепчик, моргнувши усом и испустивши какой-то особый голос.
Взбираясь по лестнице, ведшей к Петровичу, которая, надобно отдать
справедливость, была вся умащена водой, помоями и проникнута насквозь тем
спиртуозным запахом, который ест глаза и, как известно, присутствует
неотлучно на всех черных лестницах петербургских домов, - взбираясь по
лестнице, Акакий Акакиевич уже подумывал о том, сколько запросит Петрович, и
мысленно положил не давать больше двух рублей. Дверь была отворена, потому
что хозяйка, готовя какую-то рыбу, напустила столько дыму в кухне, что
нельзя было видеть даже и самых тараканов. Акакий Акакиевич прошел через
кухню, не замеченный даже самою хозяйкою, и вступил наконец в комнату, где
увидел Петровича, сидевшего на широком деревянном некрашеном столе и
подвернувшего под себя ноги свои, как турецкий паша. Ноги, по обычаю
портных, сидящих за работою, были нагишом. И прежде всего бросился в глаза
большой палец, очень известный Акакию Акакиевичу, с каким-то изуродованным
ногтем, толстым и крепким, как у черепахи череп. На шее у Петровича висел
моток шелку и ниток, а на коленях была какая-то ветошь. Он уже минуты с три
продевал нитку в иглиное ухо, не попадал и потому очень сердился на темноту
и даже на самую нитку, ворча вполголоса: "Не лезет, варварка; уела ты меня,
шельма этакая!" Акакию Акакиевичу было неприятно, что он пришел именно в ту
минуту, когда Петрович сердился: он любил что-либо заказывать Петровичу
тогда, когда последний был уже несколько под куражем, или, как выражалась
жена его, "осадился сивухой, одноглазый черт". В таком состоянии Петрович
обыкновенно очень охотно уступал и соглашался, всякий раз даже кланялся и
благодарил. Потом, правда, приходила жена, плачусь, что муж-де был пьян и
потому дешево взялся; но гривенник, бывало, один прибавишь, и дело в шляпе.
Теперь же Петрович был, казалось, в трезвом состоянии, а потому крут,
несговорчив и охотник заламливать черт знает какие цены. Акакий Акакиевич
смекнул это и хотел было уже, как говорится, на попятный двор, но уж дело
было начато.