«Шинель»

Написавшись всласть, он ложился спать, улыбаясь заранее
при мысли о завтрашнем дне: что-то бог пошлет переписывать завтра? Так
протекала мирная жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть
довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой старости,
если бы не было разных бедствий, рассыпанных на жизненной дороге не только
титулярным, но даже тайным, действительным, надворным и всяким советникам,
даже и тем, которые не дают никому советов, ни от кого не берут их сами.
Есть в Петербурге сильный враг всех, получающих четыреста рублей в год
жалованья или около того. Враг этот не кто другой, как наш северный мороз,
хотя, впрочем, и говорят, что он очень здоров. В девятом часу утра, именно в
тот час, когда улицы покрываются идущими в департамент, начинает он давать
такие сильные и колючие щелчки без разбору по всем носам, что бедные
чиновники решительно не знают, куда девать их. В это время, когда даже у
занимающих высшие должности болит от морозу лоб и слезы выступают в глазах,
бедные титулярные советники иногда бывают беззащитны. Все спасение состоит в
том, чтобы в тощенькой шинелишке перебежать как можно скорее пять-шесть улиц
и потом натопаться хорошенько ногами в швейцарской, пока не оттают таким
образом все замерзнувшие на дороге способности и дарованья к должностным
отправлениям. Акакий Акакиевич с некоторого времени начал чувствовать, что
его как-то особенно сильно стало пропекать в спину и плечо, несмотря на то
что он старался перебежать как можно скорее законное пространство. Он
подумал наконец, не заключается ли каких грехов в его шинели. Рассмотрев ее
хорошенько у себя дома, он открыл, что в двух-трех местах, именно на спине и
на плечах, она сделалась точная серпянка; сукно до того истерлось, что
сквозило, и подкладка расползлась. Надобно знать, что шинель Акакия
Акакиевича служила тоже предметом насмешек чиновникам; от нее отнимали даже
благородное имя шинели и называли ее капотом. В самом деле, она имела
какое-то странное устройство: воротник ее уменьшался с каждым годом все
более и более, ибо служил на подтачиванье других частей ее. Подтачиванье не
показывало искусства портного и выходило, точно, мешковато и некрасиво.
Увидевши, в чем дело, Акакий Акакиевич решил, что шинель нужно будет снести
к Петровичу, портному, жившему где-то в четвертом этаже по черной лестнице,
который, несмотря на свой кривой глаз и рябизну по всему лицу, занимался
довольно удачно починкой чиновничьих и всяких других панталон и фраков, -
разумеется, когда бывал в трезвом состоянии и не питал в голове
какого-нибудь другого предприятия. Об этом портном, конечно, не следовало бы
много говорить, но так как уже заведено, чтобы в повести характер всякого
лица был совершенно означен, то, нечего делать, подавайте нам и Петровича
сюда.