«Шинель»

Пусть бы еще Варадат или Варух, а то Трифилий и Варахасий".
Еще переворотили страницу - вышли: Павсикахий и Вахтисий. "Ну, уж я вижу, -
сказала старуха, - что, видно, его такая судьба. Уж если так, пусть лучше
будет он называться, как и отец его. Отец был Акакий, так пусть и сын будет
Акакий". Таким образом и произошел Акакий Акакиевич. Ребенка окрестили,
причем он заплакал и сделал такую гримасу, как будто бы предчувствовал, что
будет титулярный советник. Итак, вот каким образом произошло все это. Мы
привели потому это, чтобы читатель мог сам видеть, что это случилось
совершенно по необходимости и другого имени дать было никак невозможно.
Когда и в какое время он поступил в департамент и кто определил его, этого
никто не мог припомнить. Сколько не переменялось директоров и всяких
начальников, его видели все на одном и том же месте, в том же положении, в
той же самой должности, тем же чиновником для письма, так что потом
уверились, что он, видно, так и родился на свет уже совершенно готовым, в
вицмундире и с лысиной на голове. В департаменте не оказывалось к нему
никакого уважения. Сторожа не только не вставали с мест, когда он проходил,
но даже не глядели на него, как будто бы через приемную пролетела простая
муха. Начальники поступали с ним как-то холодно-деспотически. Какой-нибудь
помощник столоначальника прямо совал ему под нос бумаги, не сказав даже
"перепишите", или "вот интересное, хорошенькое дельце", или что-нибудь
приятное, как употребляется в благовоспитанных службах. И он брал, посмотрев
только на бумагу, не глядя, кто ему подложил и имел ли на то право. Он брал
и тут же пристраивался писать ее. Молодые чиновники подсмеивались и
острились над ним, во сколько хватало канцелярского остроумия, рассказывали
тут же пред ним разные составленные про него истории; про его хозяйку,
семидесятилетнюю старуху, говорили, что она бьет его, спрашивали, когда
будет их свадьба, сыпали на голову ему бумажки, называя это снегом. Но ни
одного слова не отвечал на это Акакий Акакиевич, как будто бы никого и не
было перед ним; это не имело даже влияния на занятия его: среди всех этих
докук он не делал ни одной ошибки в письме. Только если уж слишком была
невыносима шутка, когда толкали его под руку, мешая заниматься своим делом,
он произносил: "Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?" И что-то странное
заключалось в словах и в голосе, с каким они были произнесены. В нем
слышалось что-то такое преклоняющее на жалость, что один молодой человек,
недавно определившийся, который, по примеру других, позволил было себе
посмеяться над ним, вдруг остановился, как будто пронзенный, и с тех пор как
будто все переменилось перед ним и показалось в другом виде. Какая-то
неестественная сила оттолкнула его от товарищей, с которыми он познакомился,
приняв их за приличных, светских людей.