Мертвые души. Том первый. — Страница 171

По этой причине он всякий раз, когда Петрушка приходил
раздевать его и скидавать сапоги, клал себе в нос гвоздичку, и во многих
случаях нервы у него были щекотливые, как у девушки; и потому тяжело ему
было очутиться вновь в тех рядах, где все отзывалось пенником и неприличьем
в поступках. Как ни крепился он духом, однако же похудел и даже позеленел во
время таких невзгод. Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и
приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним
знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом
приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими мыслями; но
теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не
вскрикнуть: "Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!" И после долго
не хотел смотреться. Но переносил все герой наш, переносил сильно, терпеливо
переносил, и - перешел наконец в службу по таможне. Надобно сказать, что эта
служба давно составляла тайный предмет его помышлений. Он видел, какими
щегольскими заграничными вещицами заводились таможенные чиновники, какие
фарфоры и батисты пересылали кумушкам, тетушкам и сестрам. Не раз давно уже
он говорил со вздохом: "Вот бы куда перебраться: и граница близко, и
просвещенные люди, а какими тонкими голландскими рубашками можно
обзавестись!" Надобно прибавить, что при этом он подумывал еще об особенном
сорте французского мыла, сообщавшего необыкновенную белизну коже и свежесть
щекам; как оно называлось, бог ведает, но, по его предположениям, непременно
находилось на границе. Итак, он давно бы хотел в таможню, но удерживали
текущие разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал справедливо,
что таможня, как бы то ни было, все еще не более как журавль в небе, а
комиссия уже была синица в руках. Теперь же решился он во что бы то ни стало
добраться до таможни, и добрался. За службу свою принялся он с ревностью
необыкновенною. Казалось, сама судьба определила ему быть таможенным
чиновником. Подобной расторопности, проницательности и прозорливости было не
только не видано, но даже не слыхано. В три-четыре недели он уже так набил
руку в таможенном деле, что знал решительно все: даже не весил, не мерил, а
по фактуре узнавал, сколько в какой штуке аршин сукна или иной материи;
взявшив руку сверток, он мог сказать вдруг, сколько в нем фунтов. Что же
касается до обысков, то здесь, как выражались даже сами товарищи, у него
просто было собачье чутье: нельзя было не изумиться, видя, как у него
доставало столько терпения, чтобы ощупать всякую пуговку, и все это
производилось с убийственным хладнокровием, вежливым до невероятности.